Анна стояла перед дверью собственной квартиры и вслушивалась.
— Виктор Петрович, ну куда вы дели пульт, я же его на столик клала, — донесся из-за двери незнакомый женский голос.
— Надя, да вот же он, под газетой, — ответил муж, и в его голосе было что-то виноватое, будто он оправдывался не за пульт, а за что-то совсем другое.
Анна еще раз проверила номер квартиры, хотя прекрасно знала, что не ошиблась дверью. Тридцать один год она поднималась по этой лестнице, и ступеньки под ее ногами скрипели все на тех же местах, где скрипели всегда. Ключ она держала в руке, но вставлять в замок не спешила.
Смена в библиотеке в тот день закончилась раньше обычного. Заведующая, Людмила Сергеевна, отпустила всех на два часа пораньше, потому что отключили отопление и в читальном зале стало так холодно, что читатели сами стали расходиться, кутаясь в шарфы прямо у стеллажей. Анна собрала вещи, зашла в магазин у дома за творогом и хлебом, и всю дорогу домой думала о том, как приятно будет застать Виктора врасплох, сварить ему кофе пораньше, посидеть вдвоем, пока не начались вечерние заботы.
Врасплох застали ее.
Она вставила ключ, повернула, и дверь, к ее удивлению, оказалась запертой на дополнительный замок, тот самый, верхний, которым они с Виктором никогда не пользовались, разве что уезжая на дачу на несколько дней. Пришлось звонить.
За дверью стало тихо. Потом послышались шаги, торопливые, почти бегущие, и звук поспешно задвигаемого куда-то ящика.
— Кто там? — спросил Виктор так, будто не узнал звонок собственной жены, хотя прожил с ней бок о бок тридцать лет.
— Вить, это я, открой, — сказала Анна, и в груди у нее что-то неприятно екнуло.
Дверь открылась не сразу. Секунд десять, а может, и все пятнадцать, прошло, прежде чем щелкнул замок. Анна успела за эти секунды передумать многое: не заболел ли Виктор, не случилось ли чего с соседями, не прорвало ли трубу. На пороге стоял муж, взъерошенный, в домашних брюках, которые она видела на нем последний раз год назад, потому что считала их давно списанными в тряпки.
— Аня, ты чего так рано, — сказал он вместо приветствия.
— Отопление отключили, всех отпустили, — ответила она, снимая сапоги. — А ты почему на цепочку запирался, будто у нас тут сейф с золотом?
Виктор промолчал, но взгляд у него забегал, как у школьника, которого застукали за списыванием. Анна прошла в коридор и остановилась. В квартире пахло чем-то незнакомым, сладковатым, дорогим парфюмом, каким сама она никогда не пользовалась, считая это баловством не по возрасту и не по бюджету. На вешалке висело чужое пальто, светлое, с меховым воротником, явно не из тех, что продают в магазине у дома.
— У нас гости? — спросила Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Из кухни выглянула женщина, которую Анна видела всего пару раз в жизни, да и то на семейных похоронах и одной свадьбе лет пятнадцать назад. Надежда Тимофеевна Сысоева, двоюродная сестра Виктора по материнской линии, женщина лет пятидесяти семи, с ярко накрашенными губами и прической, будто она только что вышла из парикмахерской.
— Анечка, вот так сюрприз, — пропела Надежда, разводя руками так, словно это она была здесь хозяйкой, а Анна нежданной гостьей. — А мы с Витенькой как раз чай пили, я думала, ты позже придешь.
Анна перевела взгляд с Надежды на мужа. Виктор смотрел в пол.
— Проходи, проходи, я тебе сейчас чашку налью, — продолжала Надежда, уже разворачиваясь обратно на кухню походкой человека, который прекрасно знает, где стоит сахарница.
Анна медленно сняла куртку. Руки у нее почему-то похолодели, хотя в квартире было тепло, даже слишком тепло, гораздо теплее, чем обычно бывало у них зимними вечерами, когда Виктор экономил на батарее и подкладывал под дверь свернутое полотенце, чтобы не дуло.
— Вить, а можно тебя на секунду, — сказала Анна, кивая в сторону спальни.
Муж пошел за ней с видом человека, которого ведут не в спальню, а в кабинет к начальству.
В спальне Анна закрыла дверь и села на край кровати. Кровать была застелена не так, как она оставляла утром. Покрывало лежало криво, с одной стороны свисало почти до пола, и Анна машинально отметила про себя эту мелочь, хотя мысли ее в тот момент занимало совсем другое.
— Объясни мне, что происходит, — сказала она тихо.
— Аня, ну ты же знаешь Надю, — начал Виктор, и в этом начале уже слышалось оправдание. — У нее беда случилась, серьезная, я не мог отказать.
— Какая беда?
— Квартиру ее затопило соседи сверху, все залило, ремонт нужен капитальный, а денег у нее нет совсем, ты же знаешь, она одна, муж давно умер, детей бог не дал, — Виктор говорил быстро, будто заучил текст заранее и боялся сбиться. — Я подумал, поживет пока у нас, недельку, ну две от силы, пока не разберется с ремонтом.
Анна слушала и чувствовала, как внутри нее нарастает странное, вязкое недоумение. Не злость еще, злость придет позже, а именно недоумение, то самое чувство, которое возникает, когда смотришь на картину и понимаешь, что что-то в ней нарисовано неправильно, но пока не можешь сказать, что именно.
— И давно она у нас живет?
— Четыре дня, — признался Виктор.
— Четыре дня, а ты мне ни слова не сказал.
— Я хотел, честно хотел, просто не было подходящего момента, ты то на работе, то с мамой созванивалась, я и подумал, вот вернешься, я тебе сам все расскажу.
— А цепочка на двери зачем?
Виктор замялся.
— Это Надя попросила, говорит, привычка у нее такая, после потопа боится, что кто-то войдет без разрешения.
Анна встала с кровати и подошла к шкафу. Створка была приоткрыта, и на вешалке, среди ее собственных вещей, висело платье, которого она никогда не покупала. Темно-синее, с блестящей отделкой на воротнике, явно из магазина, куда сама Анна даже заходить бы не стала, посмотрев на ценник в витрине.
— Это чье? — спросила она, доставая платье двумя пальцами, будто оно могло ее обжечь.
— Надино, наверное, — пожал плечами Виктор. — Она попросила место в шкафу освободить, говорит, у нее вещи все в машине остались, там, где потоп был, жалко было бросать.
— В машине? У нее машина есть?
— Ну, у знакомых, кто ее привез.
Анна повесила платье обратно и медленно закрыла створку шкафа. Что-то в этой истории не сходилось, как не сходятся цифры в бухгалтерском отчете, где вроде каждая строчка на своем месте, а итог все равно неверный. Она была библиотекарем тридцать с лишним лет, и за эти годы научилась чувствовать фальшь в тексте с первых строк, будь то плохой роман или неумелая ложь.
Из кухни донесся голос Надежды, зовущий их пить чай, будто она была здесь давней хозяйкой, приглашающей гостей к столу.
Анна вышла первой. Виктор поплелся следом, как побитая собака.
На кухонном столе стояла открытая банка дорогих импортных деликатесов, оливок с косточкой, тех самых, что Анна видела в магазине у дома по цене, которую всегда мысленно переводила в количество дней, за которые эти деньги можно было бы отложить на что-то полезное. Рядом лежала начатая коробка конфет в блестящей обертке, тоже не из дешевых.
— Садись, Анечка, я тут вареньице твое взяла, вишневое, надеюсь, не против, — сказала Надежда, разливая чай по чашкам так, будто чашки были ее собственные.
Анна села, положила руки на колени и посмотрела на невестку мужа внимательно, изучающе, как смотрела на новых читателей библиотеки, пытаясь с первого взгляда понять, вернут ли они книгу вовремя.
— Не против, — сказала она ровным голосом. — Угощайтесь.
Надежда улыбнулась широко, показав ровные белые зубы, слишком ровные и слишком белые для человека, у которого, по ее собственным словам, не было денег даже на ремонт после потопа.
— Ты не представляешь, что я пережила, — начала Надежда, отпивая чай маленькими глотками. — Захожу вечером домой, а у меня из-под двери вода льется, прямо рекой. Я как увидела, чуть сознание не потеряла. Хорошо, соседка снизу постучала, а то бы я и не заметила сразу.
— Ужас какой, — сказала Анна без особого выражения.
— Вот и я говорю, ужас, — подхватила Надежда, будто не заметив холодности в голосе Анны. — А Витенька, дай бог ему здоровья, сразу говорит, приезжай к нам, поживешь, пока разберешься. Настоящий брат, хоть и двоюродный.
Виктор сидел напротив, помешивая чай ложечкой, хотя сахар давно растворился, и старательно избегал взгляда жены.
— А в каком районе у вас квартира? — спросила Анна, будто интересуясь из вежливости.
— На Садовой, — быстро ответила Надежда и тут же перевела разговор. — Ты знаешь, Витя мне рассказывал, ты в библиотеке работаешь, это же так интересно, столько книг вокруг, я бы, наверное, все время читала, если бы там работала.
— Не все время получается, — сказала Анна. — Работа есть работа.
Она посмотрела на мужа. Тот сидел, ссутулившись, и было видно, что он чувствует себя неловко, но не настолько, чтобы прервать этот странный спектакль, разыгранный за его же собственным столом.
Вечером, когда Надежда наконец ушла спать в комнату, которая когда-то была кабинетом Виктора, а теперь превратилась в спальню для гостьи, Анна легла рядом с мужем и долго смотрела в потолок.
— Вить, ты уверен, что она в порядке? — спросила она в темноту.
— Аня, ну что ты, конечно в порядке, просто у людей бывают трудности, — ответил Виктор сонным голосом, хотя Анна была уверена, что он не спит, а просто не хочет продолжать разговор.
— Ты помнишь, как она первый раз к нам приходила?
Виктор помолчал.
— Это когда, лет десять назад?
— Пятнадцать. На день рождения твоей мамы. Она тогда все хвасталась, какую путевку в санаторий «Березка» купила себе на майские, помнишь?
— Ну, было дело, — нехотя признал Виктор.
— А потом еще про новую машину рассказывала.
— Аня, это было давно, у людей жизнь меняется, — Виктор повернулся на бок, спиной к жене, показывая, что разговор для него окончен.
Анна закрыла глаза, но сон не шел. Она вспоминала ту давнюю встречу так ясно, будто это было вчера. Надежда тогда, пятнадцать лет назад, сидела за столом свекрови и рассказывала всем, кто хотел и не хотел слушать, о своих успехах: о новой машине, о путевке в санаторий, о том, как удачно сдает в аренду доставшуюся от родителей квартиру и живет на эти деньги, не утруждая себя работой. Тогда, помнится, свекровь незаметно шепнула Анне на ухо, что Надежда всегда умела устроиться и всегда умела произвести впечатление, но верить ей на слово не стоит.
Тогда Анна не придала этому значения. Мало ли что говорят родственники друг про друга на семейных праздниках, у всех свои счеты, свои обиды, свои недосказанности. Но сейчас, лежа в темноте рядом с мужем, который явно что-то недоговаривал, она пожалела, что не расспросила свекровь подробнее, пока та была жива.
За окном тихо шумела машина, проезжающая по мокрому асфальту. Где-то на кухне капал кран, звук был едва слышный, но в тишине квартиры он раздавался отчетливо, как метроном. Кап. Кап. Кап. Анна давно просила Виктора поменять смеситель, тот протекал уже месяца три, но муж все откладывал, говорил, что денег нет свободных, что надо подождать до премии.
Она заснула далеко за полночь, так и не решив для себя, стоит ли верить истории про потоп или нет.
Утром на кухне было людно и шумно. Надежда уже хозяйничала у плиты, жаря яичницу на масле, которое Анна берегла для особых случаев, а не для будничных завтраков.
— Доброе утро, — сказала Анна, входя в кухню и оглядывая происходящее.
— Доброе, доброе, — откликнулась Надежда, не оборачиваясь. — Я тут завтрак сготовила, надеюсь, не против, что твоим маслицем воспользовалась, у вас же оно осталось с праздников, вот я и подумала, чего добру пропадать.
Анна молча налила себе чаю и села за стол. Виктор появился следом, уже одетый на работу, но какой-то помятый, будто плохо спал.
— Витенька, а ты сегодня во сколько с работы? — спросила Надежда, ставя перед ним тарелку с яичницей.
— Как обычно, к шести, — ответил Виктор.
— Может, зайдешь по дороге в клинику эстетической медицины, я там сегодня записалась на процедурку, надо будет забрать меня, а то я после нее не очень хорошо машину вожу, — сказала Надежда таким тоном, будто просила соседа полить цветы.
Анна чуть не поперхнулась чаем.
— У вас есть машина? — спросила она, ставя чашку на стол с легким стуком.
— Не своя, у знакомой одолжила, пока моя в ремонте после потопа, — быстро ответила Надежда, но взгляд ее на долю секунды метнулся в сторону, и Анна это заметила.
— А процедурка это какая, если не секрет? — продолжала расспрашивать Анна, стараясь, чтобы голос звучал как можно более безобидно, будто ей просто любопытно из женской солидарности.
— Да так, косметологическое, для лица, я же не молодею, надо поддерживать себя, — Надежда пожала плечами и снова принялась хлопотать у плиты, всем своим видом показывая, что тема закрыта.
Анна доела завтрак молча. После ухода Виктора на работу она осталась в квартире одна, если не считать Надежды, которая расположилась в гостиной с чашкой кофе и телефоном, листая какие-то фотографии и время от времени восхищенно причмокивая.
— Анечка, посмотри, какое платьице я на распродаже углядела, — сказала Надежда, протягивая телефон.
На экране было фото женщины в дорогом платье, судя по всему, самой Надежды, снятое явно не так давно, потому что прическа на фото была точь-в-точь такая же, как сейчас.
— Красивое, — сказала Анна без особого энтузиазма. — Дорого, наверное.
— Ой, ну что вы, я на распродажах всегда экономлю, — засмеялась Надежда, но смех этот прозвучал фальшиво, как треснувший колокольчик.
Анна вышла из комнаты под предлогом уборки на кухне, но на самом деле ей нужно было побыть одной, чтобы разобраться в собственных мыслях. Она мыла посуду, и горячая вода обжигала пальцы, а она все думала, думала, прокручивая в голове каждую деталь последних суток.
Дорогое пальто на вешалке. Синее платье в шкафу. Крем для лица в дорогой коробке, который она заметила в ванной, пока чистила зубы. Разговоры о косметологических процедурах. Машина, которую якобы одолжила у знакомой женщина, у которой якобы нет денег даже на ремонт после потопа.
Что-то здесь совсем не сходилось.
Вечером, когда Виктор вернулся с работы, Анна дождалась, пока Надежда уйдет в свою комнату переодеться, и утащила мужа на балкон, единственное место в квартире, где можно было поговорить без посторонних ушей.
— Вить, мне нужно с тобой серьезно поговорить, — сказала она, кутаясь в старую вязаную кофту, которую держала на балконе специально для таких выходов.
— Опять про Надю? — вздохнул Виктор.
— Опять про Надю. Вить, у меня из головы не выходит наша заначка.
Заначка была их семейной тайной, вернее, полутайной, потому что Виктор о ней знал, но старался не вспоминать без крайней нужды. Семь тысяч рублей, которые Анна откладывала последние несколько месяцев на новый смеситель для кухни, потому что старый совсем расшатался и капал днем и ночью, действуя на нервы обоим супругам одинаково сильно.
— А что заначка, — Виктор отвел глаза.
— Я сегодня хотела туда заглянуть, посмотреть, сколько уже накопилось, — сказала Анна, глядя мужу прямо в лицо. — Там пусто, Вить. Ни копейки.
Виктор молчал долго, разглядывая перила балкона так внимательно, будто видел их впервые в жизни.
— Я взял немного, — признался он наконец. — Надя попросила, говорит, ей на самое необходимое не хватает, пока ремонт не начался, продукты купить, лекарства.
— Все семь тысяч на продукты и лекарства?
— Ну, там еще на такси немного ушло, ее же возить надо, у нее машины сейчас нет.
Анна почувствовала, как внутри нее что-то начинает закипать, медленно, но неотвратимо, как чайник на плите, который вот-вот засвистит.
— Вить, ты отдал нашу заначку, которую мы копили на смеситель, женщине, у которой в шкафу висят платья дороже моей месячной зарплаты?
— Аня, ну не преувеличивай, — попытался защититься Виктор, но голос его звучал неуверенно, будто он и сам понимал, что говорит что-то не то.
— Я не преувеличиваю. Я видела эти платья своими глазами. И крем в ванной. И как она рассуждает про распродажи, на которых покупает вещи, которые мне даже не по карману в обычные дни.
— Может, ей кто-то подарил, — предположил Виктор без особой уверенности.
— А про машину знакомой ты тоже веришь?
Виктор промолчал, и это молчание было красноречивее любых слов.
Ночью Анне не спалось снова. Она лежала и вспоминала, как впервые, много лет назад, Виктор привел Надежду к ним в гости не по случаю праздника, а просто так, попросить взаймы. Тогда речь шла о небольшой сумме, кажется, о трех тысячах рублей на неотложные нужды. Анна тогда сама предложила дать денег, пожалела родственницу мужа, которая рассказывала жалостливую историю про сломавшийся холодильник.
Через месяц Надежда вернула долг, купив взамен себе новый холодильник, о чем с гордостью рассказывала на следующей встрече, показывая фотографии сверкающей бытовой техники. Анна тогда только удивилась про себя, но вслух ничего не сказала, списала на совпадение или на то, что человек просто удачно выкрутился из сложной ситуации.
Сейчас, вспоминая ту историю, Анна начинала видеть в ней совсем другой узор. Возможно, тогда уже был первый звоночек, который она предпочла не услышать, потому что не хотела думать плохо о родственнице мужа, потому что верила в людей, потому что сама была человеком совестливым и мерила других по себе.
Утром она решила действовать иначе. Не спрашивать напрямую, а понаблюдать, собрать доказательства, прежде чем устраивать скандал, который мог разрушить и без того шаткие отношения в семье. Библиотечная выучка подсказывала ей, что прежде чем делать выводы, нужно проверить источники.
День в библиотеке тянулся медленно. Анна сидела на выдаче книг, штамповала формуляры, отвечала на вопросы читателей, но мысли ее были далеко, на Садовой улице, где, по словам Надежды, находилась затопленная квартира. Анна даже позволила себе маленькую слабость: в обеденный перерыв она зашла в интернет с рабочего компьютера и попробовала найти какие-то новости о коммунальной аварии на этой улице за последнюю неделю. Ничего не нашлось, но это, конечно, еще ничего не доказывало, мало ли какая авария могла остаться незамеченной прессой.
Домой она возвращалась с тяжелым сердцем. На остановке пришлось ждать автобус почти двадцать минут, потому что маршрут в этот час ходил редко, и Анна стояла на холодном ветру, кутаясь в шарф, разглядывая прохожих и думая о том, как странно устроена жизнь: тридцать лет брака, а оказывается, можно за несколько дней почувствовать себя чужой в собственном доме.
Мимо прошла молодая пара, держась за руки, смеясь чему-то своему, и Анна поймала себя на мысли, что когда-то они с Виктором тоже так гуляли, тоже смеялись без причины, просто от того, что молоды и вместе. Куда все это делось за тридцать лет, она не могла сказать точно, наверное, просто растворилось в быту, в заботах, в накопленной усталости, которая копится незаметно, как пыль на верхних полках шкафа.
Автобус наконец подошел, переполненный, пахнущий мокрой одеждой и чужими зонтами. Анна втиснулась внутрь, ухватилась за поручень и всю дорогу простояла, глядя в запотевшее окно, за которым мелькали знакомые до последней трещины на асфальте улицы родного города.
Дома ее встретила та же картина, что и накануне. Надежда хозяйничала на кухне, готовя ужин из продуктов, которые явно были куплены не на скромную библиотечную зарплату Анны и не менее скромную зарплату Виктора, работавшего инженером на заводе. На столе стояла упаковка красной рыбы, той самой, которую Анна позволяла себе покупать разве что на Новый год, да и то в небольшом количестве.
— Анечка, ты как раз к ужину, — приветствовала ее Надежда. — Я вот рыбки прикупила, дай, думаю, побалую вас, а то вы, я смотрю, экономите на всем, надо же иногда себя радовать.
— На какие деньги прикупили? — спросила Анна прямо, без обиняков, чувствуя, что вежливость и терпение у нее заканчиваются, как заканчивается вода в стакане, если пить ее долгими глотками.
Надежда на секунду замерла с ножом в руке, но быстро взяла себя в руки и рассмеялась своим фальшивым смехом.
— Ну что ты, Анечка, какие вопросы, у меня свои средства есть, я же не совсем нищая, просто временные трудности из-за потопа, — сказала она, продолжая резать овощи для салата.
— А где Виктор? — спросила Анна, снимая куртку.
— Задерживается на работе, звонил, сказал, минут через сорок будет.
Анна прошла в спальню, чтобы переодеться после работы, и обнаружила, что дверь шкафа снова приоткрыта. На этот раз там висело не одно, а уже два незнакомых платья, и вдобавок появилась дорогая сумка, которую Анна раньше не видела, стоявшая прямо на полу их с Виктором спальни, будто это была не их супружеская спальня, а гостиничный номер для приезжих родственников.
Анна остановилась перед этой сумкой и долго на нее смотрела. Внутри нее шла борьба между воспитанием, которое учило не рыться в чужих вещах, и растущим убеждением, что здесь что-то нечисто и что промедление может стоить ей и мужу гораздо дороже, чем неловкость от нарушения приличий.
Она присела на корточки и открыла сумку.
Сверху лежал кошелек, косметичка, связка ключей от неизвестной ей квартиры или машины. Анна аккуратно отодвинула эти вещи в сторону, стараясь ничего не помять и не сдвинуть слишком заметно, и на дне сумки обнаружила прозрачный файл с документами.
Руки у нее слегка дрожали, когда она доставала эти бумаги. Первым в файле лежал договор аренды квартиры, той самой, о которой упоминала свекровь пятнадцать лет назад. В договоре черным по белому было написано, что квартира сдается за тридцать пять тысяч рублей в месяц, и договор был подписан меньше двух недель назад, то есть незадолго до того, как Надежда появилась в их доме с историей про потоп.
Анна перечитала документ дважды, чтобы убедиться, что правильно поняла цифры. Тридцать пять тысяч в месяц. Это было почти вдвое больше, чем зарплата самой Анны в библиотеке.
Под договором аренды лежала выписка из клиники эстетической медицины, с указанием даты записи на процедуру, которая, судя по прайс-листу, приложенному к выписке, стоила больше, чем весь месячный семейный бюджет Анны и Виктора, включая коммунальные платежи и продукты.
Анна сидела на полу спальни, держа в руках эти бумаги, и чувствовала, как внутри нее холодная, обжигающая ясность вытесняет прежнее недоумение. Все встало на свои места, как встают на место кусочки паззла, которые долго не хотели складываться в целостную картину, а теперь вдруг открыли весь рисунок целиком.
Никакого потопа, скорее всего, не было. Или был, но не настолько разрушительный, чтобы человек с сдаваемой квартирой и деньгами на дорогостоящие косметологические процедуры оставался без крыши над головой на несколько недель. Надежда просто нашла удобный предлог, чтобы пожить в чужой квартире, поесть на чужие деньги, донашивая при этом иллюзию собственной бедности, которая давала ей моральное право требовать помощи от родственников.
Анна аккуратно сложила бумаги обратно в файл, положила все в сумку в том же порядке, в котором нашла, и поднялась с колен. Ноги слегка затекли от долгого сидения на корточках, но она этого почти не заметила, потому что все ее внимание было сосредоточено на одном вопросе: как поступить дальше.
Устраивать скандал прямо сейчас, до прихода Виктора, было бы неправильно. Анна хотела, чтобы муж присутствовал при разговоре, увидел все своими глазами, услышал все своими ушами. Она слишком долго терпела его нерешительность, но не хотела действовать за его спиной, потому что это была бы уже совсем другая история, история о том, как жена сама разбирается с проблемами, а муж прячется от них в стороне.
Она вышла из спальни спокойным шагом, хотя внутри у нее все клокотало, как вода в чайнике перед самым закипанием.
— Ужин скоро будет готов, — сообщила Надежда из кухни, не оборачиваясь. — Ты не представляешь, какой рецепт я нашла для этой рыбки, пальчики оближешь.
— Не сомневаюсь, — сказала Анна, проходя мимо в ванную, чтобы умыть лицо холодной водой и немного успокоиться.
В ванной, в шкафчике над раковиной, она увидела и другие вещи Надежды, которые раньше не замечала: несколько баночек с дорогими кремами, флакон духов, того самого, который она почувствовала в коридоре в первый день своего возвращения. Все это стояло вперемешку с ее собственными привычными вещами, купленными в магазине у дома, простыми и недорогими, но верно служившими ей годами.
Анна умылась и посмотрела на себя в зеркало. Из зеркала на нее смотрела уставшая женщина пятидесяти шести лет, с морщинками у глаз, которые появились не от косметологических процедур, а от жизни, прожитой честно и без обмана. Она подумала о том, что никогда не завидовала чужому богатству, никогда не мечтала о дорогих кремах и модных платьях, но сейчас, глядя в это зеркало, она чувствовала не зависть, а что-то гораздо более обидное: ощущение, что ее собственным домом воспользовались, ее доверием воспользовались, ее совестью воспользовались, как удобным инструментом для достижения чужой выгоды.
Виктор вернулся домой около семи вечера, усталый после работы, но при виде накрытого стола с красной рыбой и салатами его лицо на секунду просветлело, а потом снова приняло виноватое выражение, которое в последние дни стало для него постоянным.
— О, как хорошо пахнет, — сказал он, снимая куртку.
— Садись, садись, Витенька, я тебе уже налила, — засуетилась Надежда, придвигая стул.
Анна молчала весь ужин, наблюдая за тем, как Надежда рассказывает какие-то истории, смеется собственным шуткам, подкладывает Виктору лучшие кусочки рыбы, будто была не гостьей, а хозяйкой дома, заботливо ухаживающей за родственником. Виктор ел молча, изредка бросая на жену настороженные взгляды, чувствуя, видимо, что тишина Анны предвещает что-то серьезное.
После ужина, когда Надежда предложила заварить чай с каким-то особым вареньем, которое она якобы привезла с собой, Анна наконец заговорила.
— Надежда Тимофеевна, у меня к вам вопрос, — сказала она спокойным, почти будничным тоном, каким обычно объясняла читателям правила пользования библиотечным абонементом.
— Спрашивай, Анечка, конечно, — откликнулась Надежда, разливая чай.
— Как называется улица, на которой вас затопило?
Надежда на мгновение замешкалась, но быстро нашлась.
— Садовая же, я говорила.
— А номер дома?
— Зачем тебе номер дома? — в голосе Надежды впервые прозвучала нотка настороженности.
— Просто интересно, — сказала Анна, все так же ровно. — Может, я знакома с вашими соседями, у меня много читателей с разных улиц города бывает.
Надежда назвала какой-то номер, явно наугад, потому что произнесла его не сразу, а после короткой паузы, будто вспоминая или придумывая.
— А ремонт квартиры вы сами оплачивать будете, или все же со сдачи получите деньги? — спросила Анна следующим вопросом, глядя прямо в глаза Надежде.
Виктор перестал жевать и удивленно посмотрел на жену, не понимая, к чему она клонит.
— Какая сдача, Анечка, о чем ты, — Надежда попыталась рассмеяться, но смех получился нервным, дребезжащим.
— О сдаче вашей квартиры за тридцать пять тысяч рублей в месяц, договор на которую вы подписали две недели назад, — сказала Анна, не отводя взгляда.
За столом повисла тишина, такая плотная, что было слышно, как капает кран на кухне. Кап. Кап. Кап.
Надежда побледнела, потом покраснела, и на ее лице сменилась целая гамма выражений, от растерянности до злости.
— Ты рылась в моих вещах? — спросила она, повышая голос.
— Я убирала в спальне и случайно наткнулась на ваши документы, — сказала Анна спокойно, хотя внутри у нее все дрожало от напряжения. — Договор аренды. Выписка из клиники эстетической медицины на дорогостоящую процедуру. Тридцать пять тысяч в месяц, Надежда Тимофеевна. Это же почти вдвое больше моей зарплаты.
— Как ты смеешь копаться в чужих вещах! — Надежда вскочила со стула, чуть не опрокинув чашку с чаем. — Это неприлично, это низко, я думала, ты воспитанный человек!
— А приезжать в гости под предлогом потопа, которого, скорее всего, никогда не было, это, по-вашему, прилично? — спросила Анна, и в ее голосе впервые за все эти дни прозвучал металл.
— Был потоп, был! — закричала Надежда, и лицо ее исказилось от злости, всякое подобие приятной, льстивой улыбки исчезло без следа. — Просто я решила квартиру сдать, пока ремонт делаю, что тут такого, я же не обязана вам отчитываться, куда деньги трачу!
— Не обязаны, — согласилась Анна. — Но и мы не обязаны кормить вас на свои деньги, пока вы получаете тридцать пять тысяч в месяц с аренды и тратите их на косметологические процедуры.
Виктор сидел молча, переводя взгляд с жены на родственницу, и было видно, что внутри него происходит какая-то мучительная борьба.
— Витя, ты же не позволишь ей так со мной разговаривать? — Надежда повернулась к нему, ища поддержки. — Я же тебе всегда помогала, когда ты нуждался, вспомни, кто тебе одолжил денег на похороны твоей мамы?
— Ты дала три тысячи и потом два месяца напоминала об этом на каждой встрече, — тихо сказал Виктор, и Анна заметила, что в его голосе появилась какая-то новая, непривычная твердость.
— Как ты можешь такое говорить, — Надежда всплеснула руками. — Я к нему как к родному брату, а он вот как со мной!
— Надя, — Виктор встал из-за стола, и было видно, что каждое слово дается ему с трудом. — Я взял из наших с Аней сбережений семь тысяч рублей, которые мы копили на новый смеситель, и отдал их тебе, потому что ты плакала и говорила, что тебе не хватает на еду.
— Так это же на дело было, я потом бы вернула, — попыталась оправдаться Надежда, но уже без прежней уверенности.
— Ты получаешь тридцать пять тысяч в месяц с аренды, — повторил Виктор, будто эта цифра только сейчас окончательно дошла до его сознания. — Тебе не нужны были наши деньги на еду.
— Я к тебе как к родному пришла, а вы меня как какую-то мошенницу выставляете, — Надежда снова повысила голос, глаза ее заблестели, но не слезами раскаяния, а слезами злости человека, чей план внезапно рухнул. — Мы же семья, а семья должна друг другу помогать, это же элементарный семейный долг, я думала, ты понимаешь такие вещи!
— Семейный долг не означает, что можно врать и пользоваться людьми, — сказала Анна, поднимаясь со своего места. — Вы носили мои вещи, ели наши продукты, тратили наши деньги на такси, и все это время лгали нам в лицо про потоп, которого, скорее всего, не было.
— Да что вы вообще понимаете, живете тут, как мышки в норке, копите на смеситель, — Надежда скривила губы в презрительной усмешке, и Анна впервые увидела ее настоящее лицо, без маски приторной ласковости. — Я хотя бы живу, как человек, а не считаю каждую копейку!
— Живете вы, видимо, за счет других людей, — сказала Анна спокойно, хотя внутри у нее все клокотало от негодования. — И вам придется собрать вещи и покинуть нашу квартиру сегодня же.
— Витя! — Надежда снова обернулась к нему, делая последнюю попытку. — Ты позволишь ей меня выгнать? Меня, твою родную сестру?
Виктор долго молчал, глядя то на жену, то на родственницу, и Анна видела, как в нем происходит внутренняя борьба, борьба между старой привычкой чувствовать себя виноватым перед родственницей и новым пониманием того, что его обманывали, играли на его совести, использовали его чувство долга как удобный рычаг.
— Надя, тебе лучше уехать, — сказал он наконец, тихо, но твердо. — Я не могу больше закрывать на это глаза.
Надежда несколько секунд смотрела на него с открытым ртом, будто не веря собственным ушам, а потом лицо ее снова исказилось злостью.
— Вот, значит, как, — процедила она сквозь зубы. — Жена в дом привела, а ты сразу ей веришь, а не родной крови. Ну и живите тогда, считайте копейки на свой смеситель, а я найду, к кому поехать, у меня есть настоящие друзья, не то что вы!
Она резко встала, чуть не опрокинув стул, и пошла в спальню собирать вещи. Анна и Виктор остались на кухне вдвоем, слушая, как в соседней комнате хлопают дверцы шкафа и с шумом застегиваются молнии на сумках.
— Вить, прости меня, — сказал Виктор через несколько минут, глядя в стол. — Я не хотел, чтобы так получилось. Просто она плакала, рассказывала про потоп, я и подумал, ну как я откажу, мы же родня.
— Я понимаю, — сказала Анна, и голос ее звучал устало, но уже без прежней злости. — Ты хотел как лучше. Просто иногда жалость к чужим людям оборачивается предательством по отношению к своим близким.
— Ты права, — Виктор поднял на нее глаза, полные раскаяния. — Я больше так не буду, обещаю.
Из спальни донесся звук чемодана, катящегося по паркету, а потом в коридоре появилась Надежда, уже полностью одетая, с чемоданом в одной руке и сумкой в другой. Лицо у нее было каменное, злое, без следа прежней приветливости.
— Прощай, — бросила она в сторону кухни, и в этом коротком слове было столько яда, что Анна почувствовала легкий холодок по спине.
— До свидания, — сказала Анна спокойно, провожая гостью до двери.
Надежда вышла, громко хлопнув дверью так, что задребезжала вешалка в коридоре. Ее шаги простучали по лестнице вниз, торопливые, сердитые, и постепенно стихли.
В квартире стало тихо. Только кран на кухне продолжал капать своим привычным ритмом, кап, кап, кап, будто ничего особенного не произошло.
Анна вернулась в спальню и первым делом посмотрела на кровать. На стуле у окна лежал забытый, вернее, брошенный за ненадобностью бирюзовый халат, который Надежда, видимо, позаимствовала из шкафа Анны в первый же день своего пребывания и с тех пор носила почти постоянно, не спрашивая разрешения. Халат был испачкан чем-то жирным на рукаве, кажется, тем самым маслом, на котором Надежда жарила яичницу в первое утро.
Анна взяла халат двумя пальцами, брезгливо, будто он мог быть заразным, и понесла его на кухню, где стояло мусорное ведро.
— Ты что делаешь? — спросил Виктор, заходя следом.
— Выбрасываю, — коротко ответила Анна, опуская халат в мусорное ведро. — Он мне все равно уже не понадобится в прежнем виде.
Виктор смотрел на нее с выражением, в котором смешались усталость, облегчение и что-то похожее на восхищение.
— Ты молодец, что во всем разобралась, — сказал он тихо. — Я бы, наверное, еще неделю не решился спросить у нее напрямую.
— Ты бы вообще, скорее всего, никогда бы не спросил, — сказала Анна, но в голосе ее уже не было прежней резкости, скорее усталая констатация факта. — Ты слишком совестливый, Вить. Иногда это хорошее качество, а иногда его используют против тебя же самого.
Она села за кухонный стол, чувствуя, как из нее постепенно уходит напряжение последних дней, будто выкачивают воздух из туго надутого шара. Плечи расслабились сами собой, дыхание стало ровнее.
Виктор поставил чайник и достал две чашки, те самые, обычные, недорогие, с выцветшим рисунком, которые они покупали много лет назад на рынке и с тех пор не меняли, потому что не видели в этом необходимости.
— Знаешь, о чем я подумал, пока чайник закипает, — сказал он, садясь напротив жены.
— О чем?
— У нас же теперь есть немного свободных денег. Ну, то есть, я понимаю, что заначку я потратил, семь тысяч, это моя вина, но у меня же зарплата скоро, я подумал, может, наконец купим тот смеситель, о котором ты давно просишь.
Анна улыбнулась впервые за весь вечер, устало, но искренне.
— Кран правда достал уже, — сказала она. — Капает и капает, третий месяц уже слушаю.
— Я завтра же схожу в магазин у дома, посмотрю, что там есть, — сказал Виктор с воодушевлением человека, который наконец-то нашел способ загладить свою вину простым и понятным действием.
— Хорошо бы, — сказала Анна, глядя на мужа.
Она смотрела на него и думала о том, что произошло за эти несколько дней. Виктор оказался слабее, чем она думала, легче поддающимся на манипуляции, легче теряющим голову перед чужими слезами, даже если эти слезы были насквозь фальшивыми. Он позволил чужому человеку хозяйничать в их доме, тратить их деньги, носить ее вещи, и все это время он молчал, надеясь, видимо, что как-нибудь само рассосется, что жена не заметит, что все обойдется.
С другой стороны, когда пришел момент истины, он все же встал на ее сторону, не побоялся сказать родственнице правду в лицо, пусть и с опозданием, пусть и после того, как факты стали слишком очевидными, чтобы их игнорировать.
Анна поймала себя на мысли, которая застала ее врасплох своей неожиданной прямотой: а смогу ли я простить его так быстро, как мне сейчас, кажется, хочется?
Виктор разлил чай по чашкам, и от них пошел легкий парок, пахнущий чем-то домашним и знакомым, совсем не таким, как дорогой парфюм Надежды, который еще несколько дней провисел в воздухе их квартиры, а теперь уже почти выветрился.
— Аня, ты как? — спросил он, заметив, что жена задумалась, глядя куда-то мимо него.
— Нормально, — сказала она, беря чашку в руки и чувствуя ее приятное тепло. — Просто устала немного. Столько всего за один вечер.
— Прости меня еще раз, — сказал Виктор, и в его голосе звучала такая неподдельная искренность, что Анна невольно смягчилась.
— Прощу, наверное, — сказала она, отпивая чай маленьким глотком. — Не сразу, но прощу. Ты же не со зла, ты просто слишком добрый для этого мира, Вить. А доброта без границ, знаешь, чем оборачивается? Тем, что ею начинают пользоваться.
Виктор кивнул, глядя в свою чашку.
— Я это понял, — сказал он. — Теперь буду умнее.
Кран на кухне продолжал капать, но теперь этот звук уже не казался Анне таким раздражающим. Завтра, а может, послезавтра, они наконец поменяют этот проклятый смеситель, и в доме станет чуть тише, чуть спокойнее, чуть больше похоже на то, каким он был до всей этой истории с непрошеной гостьей.
Анна смотрела на мужа, сидящего напротив с чашкой в руках, и думала о том, что тридцать лет брака это не гарантия от ошибок, не страховка от чужого вмешательства, а просто долгая совместная дорога, на которой иногда встречаются ямы и повороты, которые приходится преодолевать вместе, держась друг за друга крепче, чем прежде.
— Смеситель какой брать будем, обычный или с подсветкой? — спросил вдруг Виктор, пытаясь разрядить обстановку легкой шуткой.
— Обычный, Вить, — усмехнулась Анна. — Нам с тобой в темноте пока еще не хуже видно, чем при свете.
Они рассмеялись оба, тихо, устало, но по-настоящему, впервые за последние несколько дней. И в этом смехе было что-то, похожее на надежду, хотя ни один из них не произнес этого слова вслух, будто боясь спугнуть хрупкое ощущение возвращающегося покоя.
