— Борис, твоя мама опять сказала, что скоро будет жить у нас. Ты ей что-нибудь обещал?
Борис не оторвался от телефона сразу. Он сидел на кухне, допивал чай и листал новости так сосредоточенно, будто вопрос жены относился к чему-то далёкому и не особенно важному.
— Да она так говорит, — ответил он наконец. — Ей одной скучно. Ты же знаешь.
— Я знаю, что она третий раз за месяц говорит не «хочу чаще приезжать», а «когда перееду». Это разные вещи.
— Ир, не начинай заранее.
— Я как раз хочу заранее. Чтобы потом никто не делал удивлённое лицо.
Он положил телефон экраном вниз и посмотрел на неё устало.
— Мама просто рассуждает. У неё коммуналка выросла, продукты дорогие. Она говорит, что квартиру можно сдавать, а самой пожить у нас какое-то время. Ничего же не решено.
— У меня решено. Я против.
— Вот поэтому я и не хочу сейчас опять спорить.
— А спорить не о чем. Мы живём вдвоём, квартира у нас не резиновая, и я не хочу жить со свекровью. Это не оскорбление, это ответ.
Борис помолчал, потом поднял чашку.
— Иногда ты говоришь так, будто мама тебе совершенно чужой человек.
— Она твоя мама. А мне она не соседка по комнате.
Ирина сказала это спокойно. Тогда ей ещё казалось, что они действительно обсудили вопрос заранее и закрыли его.
С Людмилой Петровной они никогда не были близки, но и открытой войны до этого не случалось. Свекровь жила одна в своей двухкомнатной квартире на другом конце города. После смерти мужа она сначала уверяла всех, что ей наконец-то никто не мешает, сама выбирала, что готовить и когда смотреть телевизор, а примерно через два года начала жаловаться на одиночество.
Жалобы были не трагическими. Скорее постоянными.
— Вечером хоть с телевизором разговаривай, — говорила она сыну.
— Все деньги в эту квартиру уходят.
— А зачем мне две комнаты одной?
— Вот сдавать бы её, пока цены нормальные.
Сначала Ирина даже соглашалась, что идея со сдачей жилья разумная. Можно было найти жильца на одну комнату, можно было продать квартиру и купить меньшую, можно было просто сдавать всю и снять маленькую поближе к сыну. Но Людмила Петровна каждый вариант сводила к одному: зачем ей что-то снимать, если у Бориса с Ириной есть свободная комната.
Свободной эта комната считалась только в её представлении. На самом деле там стояли рабочий стол Ирины, книжный шкаф, складная сушилка и раскладной диван для редких гостей. Ирина два дня в неделю работала из дома и не собиралась превращать кабинет в постоянную спальню свекрови.
Борис это знал.
За восемь лет брака они не раз обсуждали, что совместная жизнь с родителями им не подходит. Ирина даже со своей матерью больше трёх дней подряд начинала уставать, хотя отношения у них были хорошие. Борис раньше смеялся и говорил, что сам не выдержал бы с матерью под одной крышей месяц.
Только когда Людмила Петровна заговорила о переезде всерьёз, его позиция вдруг стала мягче.
— Ну пожила бы пару месяцев, — сказал он однажды.
— Нет.
— Даже обсуждать не будешь?
— Мы обсуждали. Я ответила.
— Она бы помогала по дому.
— Я не нанимаю домработницу ценой собственного спокойствия.
— Ты всё утрируешь.
— А ты всё называешь «пару месяцев», хотя твоя мама уже спрашивала, куда поставить её комод.
Борис тогда замолчал. Ирина запомнила это не потому, что увидела в молчании тайну, а потому, что он обычно спорил до последнего. Но через несколько дней Людмила Петровна перестала говорить о комоде и вообще какое-то время тему переезда не поднимала.
Ирина решила, что сын наконец объяснил ей ситуацию.
За несколько дней до субботнего приезда был ещё один разговор, который Ирина тогда не связала с переездом. Людмила Петровна пришла на ужин, долго расспрашивала, во сколько Ирина обычно начинает работать из дома, а потом попросила показать кабинет.
— Да я видела его сто раз, — сказала она, проходя внутрь. — Просто думаю, куда бы тут мои вещи поставить, если вдруг понадобится.
— Не понадобится, — ответила Ирина.
Свекровь сделала вид, что не услышала.
— Шкаф, конечно, маленький. Боря, а у вас в спальне второй шкаф забит?
— Мам, мы это не обсуждаем, — сказал Борис.
Ирина тогда даже обрадовалась. Впервые муж сам остановил мать. Она решила, что вопрос наконец понятен всем троим.
После ужина Людмила Петровна ушла, а Борис сказал:
— Видишь, я ей сказал. Всё нормально.
— Что именно сказал?
— Что пока ничего не решено.
— Почему «пока»?
— Ир, ну не цепляйся к словам. Я не хочу её расстраивать.
— А меня можно?
— Тебя никто не расстраивает. Она же сейчас не переезжает.
Ирина тогда не продолжила. У неё на следующий день был тяжёлый отчёт на работе, а обсуждать одно и то же по кругу не хотелось. Борис воспользовался именно этой паузой так, как ему было удобнее: жене сказал, что ничего не решено, матери — что решение просто надо провести мягко.
Позже он сам признается, что Людмила Петровна звонила ему почти каждый вечер. Она уже нашла объявление от семейной пары, которая искала квартиру на полгода, уже обсуждала сумму, уже собирала коробки с лишней посудой и спрашивала, куда деть цветы. Борис не остановил её ни на одном этапе.
Он говорил себе, что ещё успеет поговорить с Ириной.
Потом — что лучше сказать, когда мама точно найдёт жильцов.
Потом — что если всё уже будет договорено, Ирина просто поймёт, что отступать поздно.
Самому себе он это не называл обманом. Он называл это «не раздувать заранее».
На самом деле произошло совсем другое.
Через неделю, в субботу утром, Ирина убирала ванную, когда в прихожей раздался звонок. Борис уже был дома. Он как раз собирался в магазин и подошёл к двери первым.
Ирина услышала голос свекрови ещё из коридора.
— Ну вот, наконец-то. Помоги с большой сумкой, там тяжёлое.
Потом что-то глухо ударилось о плитку.
Ирина вышла из ванной, вытирая руки полотенцем, и остановилась.
У входной двери стояли две большие дорожные сумки, чемодан на колёсах и ещё одна мягкая сумка, набитая так плотно, что молния расходилась по краям. Людмила Петровна была в пальто, с сумочкой через плечо и небольшим пакетом в руке. Борис держал ручку чемодана.
— Что это? — спросила Ирина.
Людмила Петровна посмотрела на неё так, будто вопрос был странный.
— Вещи.
— Чьи?
— Мои, конечно. Боря, ну заноси уже, чего встал?
Ирина шагнула вперёд.
— Ничего не заноси.
Борис замер.
— Ир, давай спокойно.
— Я спокойна. Что происходит?
— Люда, я же тебе говорила, — начала свекровь раздражённо. — Не надо делать вид, что ты не понимаешь. Я переезжаю. Не навсегда. Пока квартиранты поживут.
Ирина сначала подумала, что ослышалась.
— Какие квартиранты?
— В моей квартире. Я её сдала.
— Вы уже сдали квартиру?
— Ну да. Что тянуть? Люди хорошие, семейная пара, договорились на полгода. Деньги вперёд за первый месяц дали.
Ирина медленно повернулась к Борису.
Он отвёл глаза.
И этого хватило.
—То есть, вы уже квартиру свою сдали?! А меня спросить не надо было, прежде чем решать, что теперь будете жить у нас?! Нет! Никаких «пару месяцев»! Хоть с десятью чемоданами приезжайте — я вас сюда не пущу! И ты чего молчишь?! Это ты ей разрешил за моей спиной?!
— Я не разрешал, — быстро сказал Борис. — Я сказал, что мы разберёмся.
— Врёшь.
— Ир, не надо сразу…
— Что ты ей сказал?
Людмила Петровна ответила за него:
— Он сказал, что ты поворчишь и привыкнешь. И правильно сказал. Вы же семья. Не на вокзал я к вам пришла.
Ирина несколько секунд смотрела на мужа.
— Ты сказал, что я поворчу и привыкну?
— Я сказал это не так.
— А как?
— Мама переживала, что ты начнёшь возражать. Я сказал, что сначала ты можешь быть против, а потом всё утрясётся.
— То есть ты разрешил.
— Я не распоряжался один.
— Ты именно это и сделал. Она уже квартиру сдала.
— Ну что теперь предлагаешь? — резко спросил Борис. — На улицу её выставить?
Ирина повернулась к свекрови.
— Вы знали, что я против?
Людмила Петровна поджала губы.
— Я знала, что ты любишь всё усложнять. Но если бы Боря сказал, что нельзя, я бы ничего не сдавала.
— Вот и спрашивайте теперь у Бори, где вам жить.
— Это и его квартира тоже.
— И моя тоже. Для вселения третьего взрослого человека нужно согласие обоих.
— Какие громкие слова. Вселение. Я мать, а не посторонняя женщина.
— Мать Бориса. И я не соглашалась жить с вами.
Людмила Петровна вспыхнула.
— Да я вообще-то не бесплатно собиралась! Я и продукты куплю, и помогать буду. Или тебе жалко комнаты?
— Мне не жалко комнаты. Я не хочу совместного проживания.
— На полгода!
— На полгода — это совместное проживание.
Борис потянул чемодан на себя.
— Давайте хотя бы занесём вещи и сядем нормально поговорим.
Ирина встала между чемоданом и проходом.
— Сумки остаются здесь.
— Ир, не устраивай сцену в подъезде.
— Сцена уже устроена. Не мной.
— Мама уже приехала.
— И что?
— Ей некуда идти сегодня.
— Почему? Её квартира сгорела?
— Не начинай издеваться.
— Я не издеваюсь. Её квартира цела. Она сама пустила туда жильцов, потому что ты пообещал ей наш дом.
Людмила Петровна резко перебила:
— Наш дом! Послушать тебя, так Боря тут вообще никто. Он сын мне или нет?
— Сын. Но это не даёт ему права без меня решать, кто будет здесь жить.
— А тебе, значит, даёт право выгонять его мать?
— Я вас не выгоняю. Вы здесь не жили.
Спор продолжался почти сорок минут. Людмила Петровна то требовала объяснить, «куда пожилому человеку теперь деваться», то напоминала, сколько лет растила сына, то пыталась перейти на практические детали: поставить раскладной диван у окна, освободить две полки в шкафу, её вещей «совсем немного».
Ирина каждый раз возвращала разговор к одному и тому же вопросу.
— Почему вы сначала сдали квартиру, а потом приехали?
Ответа, который бы что-то менял, не было.
Потому что Борис сказал, что жена поворчит.
Потому что Людмила Петровна была уверена, что перед готовым фактом Ирина не станет спорить.
Потому что обеим сторонам казалось, что чужое «нет» можно переждать.
Только Ирина пережидать не собиралась.
— Хорошо, — сказал Борис наконец. — Мам, ты остаёшься хотя бы на пару дней. Мы спокойно всё обсудим.
— Нет, — ответила Ирина.
Он посмотрел на неё зло.
— Ты сейчас из принципа упёрлась.
— Да. Потому что если я сейчас соглашусь на «пару дней», через неделю ты скажешь, что уже неудобно выгонять. Через месяц — что осталось недолго. Я это прекрасно понимаю.
— Ты даже шанса не даёшь.
— На что? На то, чтобы меня продавили?
Людмила Петровна громко сказала:
— Боря, всё. Не унижайся. Я вижу, кто тут хозяин.
— Мам, подожди.
— Нет. Пусть порадуется.
Ирина не стала отвечать. Она открыла дверь пошире.
Борис вынес сумки обратно на лестничную площадку сам. Потом отвёз мать к знакомой, но та согласилась принять Людмилу Петровну только на одну ночь.
На следующий день свекровь нашла комнату в трёх остановках от их дома. Комната была в квартире пожилой женщины, которая сдавала вторую спальню. Условия были нормальные, но Людмила Петровна рассказывала о них так, словно жила в общежитии на стройке.
— Кухня чужая, — жаловалась она Борису по телефону. — Ванная по расписанию. Телевизор у хозяйки орёт до полуночи. Вот до чего меня довели.
Борис после каждого разговора ходил по квартире мрачный.
— Довольна? — спросил он Ирину на третий день.
— Нет.
— А выглядишь очень спокойно.
— А что мне делать? Рыдать, потому что твоя мама не получила мою комнату?
— Ты могла хотя бы на неделю её пустить.
— Нет.
— У тебя одно слово теперь?
— Пока ты повторяешь один и тот же вопрос — да.
Борис несколько дней почти не разговаривал с женой. Потом бытовая жизнь понемногу вернулась: работа, магазин, ужин, счета, уборка. Только Людмила Петровна стала появляться у них едва ли не ежедневно.
Первые две недели в съёмной комнате особенно раздражали Людмилу Петровну не условия, а сам факт, что она платит за то, что рассчитывала получить бесплатно. Она несколько раз при Ирине вслух пересчитывала расходы.
— Двенадцать тысяч за комнату. Плюс коммунальные хозяйке. Плюс проезд. И всё потому, что в трёхкомнатной квартире для матери места не нашлось.
— У нас двухкомнатная, — однажды не выдержала Ирина.
— Тем более. Вас двое. Комнат две.
— Одна спальня, одна рабочая комната.
— Рабочая! Стол поставили — уже рабочая. Раньше люди на кухне работали и не жаловались.
Борис сидел рядом и молчал. Именно это молчание Ирина переносила хуже всего. Если бы он прямо сказал матери, что сам виноват, потому что пообещал то, чего обещать не мог, большая часть ежедневных уколов закончилась бы. Но он каждый раз выбирал половинчатую фразу:
— Мам, ну сейчас уже что сделаешь.
И Людмила Петровна слышала в ней совсем не то, что Ирина хотела бы услышать. Для неё виноватой оставалась невестка, а сын был человеком, который старался помочь матери, но оказался зажат между двумя женщинами.
Однажды Ирина спросила мужа прямо:
— Ты ей хотя бы сказал, что это ты меня не спросил?
— Она и так знает.
— Откуда?
— Ну я говорил, что мы не успели нормально обсудить.
— Не успели? Борис, мы обсуждали. Я сказала «нет». Потом ты пошёл и сказал матери, что я привыкну.
— Какая разница сейчас?
— Огромная. Потому что она ходит сюда и рассказывает, что я её выгнала. А ты позволяешь ей делать вид, будто сам ни при чём.
— Я не хочу добивать её ещё и этим.
— Значит, удобнее, чтобы она добивала меня.
Он тогда ушёл на балкон и минут двадцать говорил по телефону с кем-то с работы. Разговор закончился ничем. Но после него Ирина окончательно поняла, что проблема не ограничивается одной попыткой переезда. Борис хотел сохранить для матери образ хорошего сына, даже если для этого жене приходилось оставаться единственным человеком, который сказал неприятное «нет» вслух.
Сначала приносила продукты.
— Я не к тебе, я к сыну.
Потом приходила «на чай».
Потом выяснилось, что после работы Борис сам иногда зовёт её, потому что ему жалко мать сидеть в съёмной комнате.
Ирина не запрещала ей приходить, пока кто-то из хозяев был дома. Ей даже казалось важным не скатиться в бессмысленную месть. Но Людмила Петровна каждый визит использовала одинаково.
— Я сегодня четыре часа в комнате сидела. Хозяйка подругу привела.
— У меня даже полки отдельной нормальной нет.
— А тут, конечно, просторно.
— Хорошо молодым, когда о старших думать не надо.
Однажды она специально прошла мимо кабинета и сказала:
— Диван-то так и стоит пустой.
Ирина ответила:
— Он не пустой. Это мой кабинет.
— До вечера пустой.
— И что?
— Ничего. Просто сказала.
После её ухода Борис начал новый разговор.
— Слушай, а если дать маме ключи?
Ирина даже не сразу поняла.
— Какие ключи?
— От квартиры. Она могла бы днём приходить сюда. Всё равно мы на работе. Посидит, телевизор посмотрит, пообедает нормально. Вечером уйдёт к себе.
— Нет.
— Почему опять нет?
— Потому что я не хочу, чтобы человек, который уже попытался поселиться сюда без моего согласия, имел свободный доступ в квартиру, когда меня нет.
— Это моя мать.
— Я помню.
— Ты специально всё формулируешь так, будто она преступница.
— А ты специально забываешь, что она уже один раз решила, что моего согласия можно не ждать.
— Ключи не означают переезд.
— Для тебя, может, и не означают. Для неё через неделю здесь появятся тапочки, потом халат, потом лекарства в ванной и пакет одежды «на всякий случай». Нет.
Борис разозлился.
— Ты вообще ей ни сантиметра не оставляешь.
— В её квартире сейчас живут люди, которым она сама оставила все сантиметры за деньги.
— Опять деньги приплела.
— Потому что она получает арендную плату. Не надо рассказывать, что её лишили дома. Она сама выбрала схему: свою квартиру сдавать, а жить бесплатно у нас.
— Она хотела откладывать.
— Отлично. Пусть откладывает из того, что остаётся после аренды комнаты.
Этот разговор стал новым кругом конфликта. Борис уже не требовал вселить мать. Теперь он предлагал мелкие уступки: ключи, право хранить у них часть вещей, возможность приходить без звонка, иногда ночевать после позднего визита.
Ирина каждый раз спрашивала:
— Зачем?
И почти всегда слышала один ответ:
— Ей так удобнее.
Удобство Людмилы Петровны постепенно стало для Бориса достаточным аргументом само по себе.
Через месяц он принёс домой небольшую коробку.
— Это мамины зимние вещи. Пусть полежат у нас, у неё в комнате шкаф маленький.
Ирина открыла коробку. Там были два свитера, тёплые брюки, шарф, домашние тапочки и халат.
— Отвези обратно.
— Да что тебе жалко?
— Не жалко. Но я вижу, как это начинается.
— Что начинается?
— Медленное заселение. По одному пакету.
— У тебя уже паранойя.
— Может быть. Отвези.
Борис тогда впервые сказал, что Ирина «ненавидит его мать». Ирина ответила, что ненависть тут вообще ни при чём. Она просто не хочет, чтобы её отказ каждый день проверяли на прочность новым способом.
После этого они неделю спали в одной кровати, но почти не разговаривали.
Людмила Петровна, конечно, знала о каждой ссоре. Борис рассказывал ей слишком много. И уже через пару дней свекровь сказала Ирине прямо:
— Ты сына против матери ставишь.
— Нет. Я предлагаю вашему сыну не обещать вам то, на что нужно моё согласие.
— А он что, мальчик маленький? Он у себя дома права не имеет?
— Имеет. Ровно столько же, сколько я.
— Очень удобно у вас получается. Если он хочет — надо ещё тебя спросить. Если ты не хочешь — всё, конец разговора.
— Потому что вселить человека можно только если согласны оба. А не если один продавил второго.
Людмила Петровна усмехнулась.
— Ничего. Полгода быстро пройдут.
Эта фраза Ирине не понравилась, но она не стала спрашивать, что именно свекровь имеет в виду.
К четвёртому месяцу Борис попробовал ещё один обходной путь. Он предложил матери проводить у них воскресенья целиком — с утра до вечера. Формально это не было проживанием, но Ирина сразу заметила, что к вечеру воскресенья у них в ванной появился второй халат, на кухне — отдельная кружка Людмилы Петровны, а на полке в прихожей — её расчёска и пакет с лекарствами.
— Унеси это, пожалуйста, — сказала Ирина мужу после второго такого воскресенья.
— Что именно?
— Всё мамино, что осталось.
— Господи, расчёска тебе мешает?
— Сегодня расчёска. Ты же уже проходил эту схему с коробкой.
— Никакой схемы нет.
— Тогда почему она ничего из этого не забрала?
Борис посмотрел на полку и раздражённо бросил:
— Потому что забыла.
На следующий день Ирина сложила вещи в обычный пакет и поставила возле входной двери. Вечером Людмила Петровна пришла за ними вместе с сыном.
— Ты мои лекарства на пол выставила? — спросила она.
— Я сложила ваши вещи, чтобы Борис отвёз их туда, где вы живёте.
— Я у сына не могу оставить даже таблетки?
— Можете, если мы оба согласны. Я не согласна превращать квартиру в ваше второе место жительства по частям.
— Вот ведь человек. Всё считает.
— Да. После чемоданов я начала считать.
Борис снова попросил обеих «не заводиться», но пакет всё-таки унес. После этого воскресные визиты стали короче. Ирина понимала, что выглядит жёстко, однако именно мелкие уступки в их ситуации всегда превращались в новый довод: раз вещь уже лежит здесь, значит, можно оставить следующую; раз мать провела день, значит, может остаться на ночь; раз ночевала один раз, значит, зачем снимать комнату вообще.
К третьему месяцу стало легче только внешне. Людмила Петровна привыкла к съёмной комнате, нашла рядом магазин, познакомилась с соседкой по лестничной площадке. Она уже не жаловалась ежедневно, но каждый визит всё равно сопровождался уколами.
— Я, между прочим, никому не мешаю.
— Живу тихо, как мышь.
— Вот только деньги уходят зря.
Иногда Борис пытался пошутить:
— Видишь, мама адаптировалась.
Ирина отвечала:
— Значит, всё было решаемо.
На что он обычно сердился.
Однажды вечером они всё-таки поговорили без крика.
— Ты понимаешь, почему я тогда сказал ей, что всё утрясётся? — спросил Борис.
— Потому что хотел избежать её обиды.
— Да. Она начала: «Я тебе не нужна, вы меня бросили, одной тяжело». Я подумал, ну поживёт немного. Ты сначала разозлишься, потом увидишь, что ничего страшного.
— А если бы я так сделала? Сказала своей маме: приезжай на полгода, Борис поворчит и привыкнет?
Он помолчал.
— Я бы не был в восторге.
— Ты бы не пустил.
— Возможно.
— Тогда почему от меня ожидал другого?
— Потому что это моя мама и ситуация была реальная.
— У моей мамы ситуация тоже могла бы быть «реальная». Это ничего не меняет.
Борис долго сидел молча, потом сказал:
— Я признаю, что должен был сначала договориться с тобой.
Это было первое нормальное признание за всё время. Ирина даже почувствовала, как внутри немного отпускает.
Но затем он добавил:
— Только ты тоже могла не быть такой жёсткой в тот день.
И всё вернулось на место.
Через пять месяцев после первого скандала Людмила Петровна снова заговорила о ключах.
— Мне уже неудобно Борю каждый раз ждать, — сказала она за ужином. — Он задерживается, а я у подъезда стою.
— Тогда договаривайтесь на время, когда он дома, — ответила Ирина.
— Какая принципиальная. Я же не жить сюда прошусь.
— Вы уже просились. И даже не просились, а приехали.
— Опять старое вспомнила.
— Потому что именно поэтому ключей не будет.
Борис вмешался:
— Ир, может, хватит? Полгода почти прошло.
— Тем более. Скоро жильцы съедут, и вопрос вообще исчезнет.
Людмила Петровна посмотрела на сына.
— Вот видишь? Она только и ждёт, когда я исчезну.
Ирина не стала оправдываться.
Жильцы действительно съехали ровно через полгода. Людмила Петровна ещё неделю возмущалась, что они оставили царапину на столе и плохо отмыли духовку, потом вернулась домой.
Борис помог перевезти вещи. Ирина не поехала.
В первый вечер после переезда свекровь позвонила сыну и почти час рассказывала, как непривычно снова одной.
На следующий день пришла к ним на чай.
— Ну вот, — сказал Борис с некоторым облегчением. — Всё закончилось.
Ирина посмотрела на него.
— Нет. Просто этап закончился.
Он нахмурился.
— Опять начинаешь?
— Я ничего не начинаю.
Людмила Петровна, сидевшая за столом, сама объяснила, почему Ирина не ошиблась.
— В следующий раз я просто заранее ничего сообщать не буду, — сказала она почти весело. — А то когда предупреждаешь, некоторые сразу начинают командовать.
Борис нервно улыбнулся.
— Мам, не надо.
— А что? Я теперь знаю. Надо сначала всё сделать, а потом сказать.
Ирина поставила чашку на стол.
— Попробуйте.
— Это угроза?
— Нет. Предупреждение. В следующий раз сумки так же останутся за дверью. Только я уже не буду сорок минут объяснять почему.
Людмила Петровна фыркнула.
— Боря, ты слышишь, как со мной разговаривают?
— Слышу, — устало сказал он.
— И молчишь?
Борис посмотрел сначала на мать, потом на жену.
Раньше в такой момент он почти наверняка попросил бы Ирину «не обострять». Теперь промолчал.
Не потому, что полностью встал на сторону жены. Ирина это понимала. Он просто уже знал цену своим обещаниям: полгода ежедневных жалоб, ссор, поездок, попыток угодить матери и напряжения дома.
Людмила Петровна вернулась в свою квартиру, но обида никуда не исчезла. Она по-прежнему рассказывала знакомым, что невестка выгнала её «почти на улицу». Борис время от времени снова пытался объяснять, что мать просто хотела быть ближе.
Ирина больше не спорила с этой формулировкой.
Она спорила только тогда, когда из желания быть ближе снова пытались сделать обязанность для неё.
Ключей Людмила Петровна так и не получила.
Её вещи в квартире супругов не хранились.
О новом переезде Ирина не соглашалась говорить даже в теории.
А Борис, если мать начинала фразу со слов «я тут подумала, может, мне опять…», теперь сначала спрашивал:
— Мам, ты уже что-нибудь с квартирой сделала?
И только услышав «нет», позволял себе продолжить разговор.
Наверное, это было единственное, чему он действительно научился за те полгода: чужое согласие нельзя обещать заранее. Даже если очень хочется верить, что человек потом поворчит и привыкнет…
