— Ты хоть представляешь, сколько я вчера сняла с карты? — сказала она, не оборачиваясь.
— Валя, ну сколько можно про деньги с утра, — ответил Николай, зевая. — У меня юбилей раз в жизни.
— Пятьдесят лет раз в жизни, это правда. А кредит потом мне выплачивать тоже раз в жизни?
— Гости подарят конверты, я тебе сто раз говорил. Все окупится, — он сел за стол, не глядя на неё. — Мама тоже так считает.
— Мама всегда так считает, когда деньги не её.
— Опять ты за старое.
Валентина закрыла кран и посмотрела на мужа. Он сидел в майке, взъерошенный, довольный собой, будто уже праздновал.
— Николай, я заняла сорок три тысячи по кредитке. На стол, на аренду беседки, на музыканта, которого ты хотел обязательно, хотя без него прекрасно можно было обойтись.
— Ты постоянно всё портишь этими разговорами, — он встал, подошёл к холодильнику. — Один раз в жизни человек хочет нормально отпраздновать, а жена ему устраивает бухгалтерию с утра.
— Я не бухгалтерию устраиваю. Я хочу понимать, что мы не влезем в долги на полгода вперёд.
— Не влезем, — он махнул рукой. — Гости придут не с пустыми руками. Столько лет дружим семьями, все понимают, что юбилей это юбилей.
Валентина промолчала. Она давно заметила, что спорить с Николаем в такие моменты бессмысленно. Он умел не слышать то, что ему было неудобно.
За окном соседи уже тащили раскладные столы к его участку, готовясь к вечеру. Дачный посёлок жил своей размеренной летней жизнью, где каждый праздник становился общим событием для полудюжины домов вокруг.
Валентина вытерла руки полотенцем и подумала, что за тридцать лет брака она привыкла считать копейки так, как будто это было её личное хобби, а не необходимость. Николай же всегда умел красиво жить на чужие деньги, только редко признавал, что деньги чужие.
Она вышла на веранду. Там уже суетилась её младшая сестра Марина, раскладывая скатерти.
— Ну что, опять поругались? — спросила Марина, не поднимая головы.
— Опять.
— Валь, тебе не кажется, что ты каждый год влезаешь в эти истории ради человека, который даже спасибо толком не скажет?
— Мариш, не начинай. У меня и так голова кругом.
— Я же по-доброму. Просто смотрю на тебя и вижу, как ты второй месяц экономишь на всём, лишь бы этот банкет состоялся.
Валентина промолчала и стала расставлять тарелки. В такие моменты лучше было промолчать, чем начинать разговор, который всё равно закончится её же усталостью.
К обеду дом наполнился запахом жареного мяса и свежей выпечки. Валентина готовила с самого раннего утра, стараясь не думать о цифрах в приложении банка, которые каждый час напоминали ей о себе.
Она вспоминала, как в молодости они с Николаем начинали с одной комнаты в старой хрущёвке, как экономили на всём, чтобы купить первую мебель. Тогда он был другим, внимательным, благодарным за каждую мелочь. Со временем что-то изменилось, а может, изменилась она сама, стала смотреть на вещи иначе.
Свекровь, Антонина Петровна, приехала около полудня, привезя с собой запечатанную банку домашнего варенья и целую сумку хозяйственных советов.
— Валентина, а ты почему стол не по центру ставишь? — спросила она, едва зайдя во двор. — У людей глаз должен на юбиляра падать сразу.
— Антонина Петровна, места мало, беседка не резиновая.
— Ну вот вечно у тебя всё не как у людей, — она покачала головой и пошла осматривать двор с видом хозяйки.
Валентина давно перестала спорить со свекровью напрямую. Она просто кивала и делала по-своему, зная, что любой спор превратится в долгий монолог о том, как правильно вести хозяйство.
К трём часам начали подтягиваться гости. Соседка с дачи напротив, Людмила Григорьевна, принесла огромный букет георгинов и банку варенья из крыжовника.
— Валечка, у вас так красиво! — воскликнула она, оглядывая двор. — Юбилей у Коли, а вы, я вижу, всю душу вложили.
— Стараемся, — ответила Валентина, улыбаясь, хотя внутри чувствовала лишь усталость.
Постепенно двор наполнился голосами, смехом, звоном посуды. Друзья Николая, коллеги с прежней работы, соседи по улице, все собрались вместе, создавая ту самую атмосферу большого семейного праздника, о которой муж мечтал не первый год.
Николай, наряженный в новую рубашку, ходил между гостями, принимая поздравления с широкой улыбкой.
— Друзья, спасибо, что пришли, — говорил он каждому. — Пятьдесят лет, это как новая жизнь начинается.
Марина стояла у стола с закусками и наблюдала за происходящим с прищуром.
— Смотри, как он сияет, — сказала она подошедшей Валентине. — Можно подумать, это он весь этот стол сам готовил.
— Мариш, не сегодня, пожалуйста.
— Молчу, молчу.
Гости рассаживались за длинным столом, который тянулся через весь двор. Кто-то приносил ещё стулья, кто-то помогал расставлять салаты. На столе стояли бутылки, но никто не спешил налегать, все ждали тостов.
Первым встал давний друг Николая, Виктор Семёнович.
— Коля, дорогой, пятьдесят лет, это возраст мудрости, — начал он, поднимая бокал. — Пусть у тебя всё будет так же хорошо, как сегодня этот стол.
Гости зааплодировали, кто-то засмеялся, зазвенели бокалы. Валентина сидела рядом с мужем и старалась держать улыбку, хотя мысли её то и дело возвращались к сумме долга, которая висела над ней тяжёлым грузом.
Она подумала о том, что подобные истории из жизни случаются в каждой второй семье, где один тянет, а другой красиво живёт на чужой счёт. Наверное, поэтому такие семейные драмы так узнаваемы каждой женщиной, которая хоть раз оказывалась на её месте.
Праздник шёл своим чередом. Гости произносили тосты, вспоминали смешные истории из молодости Николая, кто-то показывал старые фотографии на телефоне. Антонина Петровна сидела во главе стола, рядом с сыном, и с гордостью принимала поздравления, будто юбилей был её личным достижением.
— Наш Коленька всегда был особенным ребёнком, — говорила она соседке. — С детства к нему тянулись люди.
— Да, Антонина Петровна, вы прекрасно его воспитали, — вежливо отвечала соседка.
Валентина слышала обрывки этого разговора и молча улыбалась. Она давно смирилась с тем, что в глазах свекрови все заслуги в семье принадлежали одному человеку, а вся черновая работа доставалась ей одной.
Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к соснам за забором, гости стали приносить подарки. Каждый передавал конверт или пакет юбиляру, тот принимал их с широкой улыбкой и складывал в отдельную сумку, которую заранее приготовила Антонина Петровна.
— Коля, тут от нас с Витей, — сказала соседка, протягивая плотный конверт.
— Спасибо огромное, — отвечал Николай, целуя её в щёку.
Валентина заметила, как муж украдкой переглядывался с матерью каждый раз, когда получал очередной конверт. Она не придала этому значения, списав всё на общую суету праздника.
Марина, сидевшая рядом, тоже заметила эти взгляды.
— Валь, ты видишь, как они переглядываются? — тихо спросила она.
— Мариш, все переглядываются, когда подарки принимают, — отмахнулась Валентина.
— Ну не знаю, что-то мне подозрительно.
Гости продолжали веселиться, музыка играла негромко, кто-то уже танцевал у беседки. Валентина встала из-за стола, чтобы принести ещё закусок с кухни, и в этот момент заметила, что Николая нигде не видно.
Она вернулась к столу с блюдом и тихо спросила у Марины:
— Ты Колю не видела?
— Минуту назад был здесь, — ответила сестра, оглядываясь. — И свекрови твоей тоже не видно.
Валентина обвела взглядом двор. Гости смеялись, танцевали, разговаривали группами, но ни мужа, ни свекрови действительно нигде не было.
— Странно, — сказала она, садясь обратно за стол. — Может, отошли куда-то.
— Может, — согласилась Марина, но по её лицу было видно, что она думает иначе.
Прошло минут десять. Валентина разливала чай гостям, отвечала на поздравления, старалась не показывать беспокойства. Но внутри что-то начинало тревожить её, какое-то неясное предчувствие, которое она не могла объяснить словами.
— Валечка, а где именинник? — спросила Людмила Григорьевна, оглядываясь по сторонам.
— Сейчас должен подойти, — ответила Валентина с улыбкой, хотя сама не знала, где он.
Марина встала из-за стола.
— Пойду поищу, — сказала она. — Может, в доме что-то ищет.
— Сходи, пожалуйста.
Марина обошла дом, заглянула на веранду, в комнаты, но никого не нашла. Она вышла на участок и остановилась у входа в подвал, дверь которого была чуть приоткрыта. Изнутри доносились приглушённые голоса.
Она замерла на несколько секунд, прислушиваясь. Голоса были знакомые, но слов разобрать не могла. Марина решила не вмешиваться и вернулась к столу.
— Валь, — сказала она тихо, наклонившись к сестре, — они в подвале. Дверь приоткрыта, голоса слышны.
— В подвале? Зачем им в подвале?
— Не знаю. Может, что-то ищут.
Валентина почувствовала, как внутри неё что-то напряглось, хотя объяснить это чувство она пока не могла. Она встала, сказала гостям, что скоро вернётся, и направилась к дому.
Проходя мимо кухонного окна, она услышала звук из подвального окошка, которое находилось прямо под верандой. Голоса были отчётливее, чем предполагала Марина.
Валентина остановилась. Что-то заставило её не идти сразу к двери подвала, а подойти ближе к окну и прислушаться.
— Коль, ты пересчитал ещё раз? — раздался голос Антонины Петровны.
— Пересчитал, мам, тут почти сто двадцать тысяч.
Валентина замерла. Голос мужа звучал взволнованно и оживлённо, совсем не так, как обычно.
— Хорошо, хорошо, — продолжала свекровь. — Значит, сто двадцать. Из них Валентине скажем, что было тысяч тридцать, не больше, а остальное себе оставим.
— Мам, а если она спросит гостей напрямую, сколько дарили?
— Не спросит. Люди в конвертах не признаются, сколько положили, это неприлично спрашивать. Скажем, что мало собрали, все же понимают, что времена тяжёлые.
Валентина почувствовала, как земля будто качнулась под ногами. Она прижалась спиной к стене дома, стараясь не издать ни звука.
— Коля, а ты подумал про лодку? — спросила Антонина Петровна.
— Думал, мам, конечно думал. С мотором такая штука стоит недёшево, но с этими деньгами и с моими накоплениями как раз хватит.
— Вот и молодец. А то развела бы Валька опять свою бухгалтерию, всё бы на кредит пустила, на хозяйство, на всякую ерунду.
— Она вечно так, мам. Копить не умеет совершенно. Дай ей волю, все деньги на продукты и на ремонт кухни спустит.
Валентина почувствовала, как в груди что-то оборвалось, но не от боли, а от какого-то странного, почти ледяного спокойствия.
— Она хоть праздник хорошо организовала, — продолжал Николай. — Умеет, когда захочет. Правда, вечно недовольная потом ходит.
— Ну а как ей не быть недовольной, — засмеялась Антонина Петровна. — Она ж как прислуга у нас с тобой работает, только зарплату не платим, а кормим да одеваем.
Николай тоже засмеялся, тихо, но Валентина услышала этот смех отчётливо, будто он раздался прямо у неё в голове.
— Ладно, мам, давай ещё раз пересчитаем, чтобы наверняка.
Валентина стояла у стены, не двигаясь. Голоса продолжали звучать из подвального окошка, шуршание купюр, звяканье монет, тихий смех. Она смотрела перед собой на грядку с укропом, которую сама сажала весной, и думала о том, что тридцать лет жизни свелись к этому разговору о ней как о прислуге.
Она вспомнила, как копила на этот праздник, как отказывала себе в новых туфлях, чтобы хватило на аренду беседки. Вспомнила, как объясняла в банке, зачем ей нужен кредит, как краснела перед менеджером, придумывая формулировки попроще.
Внутри неё не было ни слёз, ни крика. Была только странная, почти хирургическая ясность, которая приходит иногда в самый неожиданный момент.
Она отошла от окна и медленно направилась к двери подвала. Дверь действительно была приоткрыта, из щели пробивался тусклый свет лампочки.
Валентина заглянула внутрь. Николай и Антонина Петровна сидели за старым столом, на котором были разложены аккуратные стопки купюр и открытые конверты. Оба были настолько увлечены пересчётом, что не заметили её сразу.
— Так, значит, лодка, — сказала Валентина спокойным голосом.
Николай вздрогнул и поднял голову.
— Валя, ты чего здесь? — он попытался быстро прикрыть рукой стопку денег. — Мы тут с мамой… документы искали.
— Документы, — повторила она без всякой интонации. — В подвале, среди конвертов с подарками.
Антонина Петровна выпрямилась, но не выпустила из рук пачку купюр.
— Валентина, ты не так поняла, — начала она. — Мы просто хотели пересчитать, чтобы потом тебе честно отдать.
— Я всё слышала, Антонина Петровна.
В подвале повисла тишина. Николай медленно опустил руку, которой прикрывал деньги, и посмотрел на жену растерянным взглядом.
— Валь, ну ты не так поняла ситуацию, — начал он снова. — Я хотел просто немного отложить на лодку, я же тебе говорил про лодку с мотором.
— Ты мне никогда об этом не говорил, что собираешься тратить деньги гостей на свою лодку, — ответила она ровным голосом. — Ты мне говорил, что этими деньгами мы закроем кредит за праздник.
— Ну мы бы и закрыли, часть бы отдали.
— Тридцать тысяч из ста двадцати, я правильно услышала?
Николай промолчал. Антонина Петровна попыталась что-то сказать, но Валентина подняла руку, останавливая её.
— Не надо, Антонина Петровна. Я слышала всё, от начала до конца. Про прислугу тоже слышала.
Свекровь поджала губы, но промолчала. В её взгляде не было раскаяния, только раздражение от того, что её застали.
Валентина подошла к столу, где лежали стопки денег. Она достала телефон, открыла банковское приложение и посмотрела на сумму долга, которая всё это время висела над ней тяжёлым грузом.
— Сорок три тысячи, — сказала она вслух, ни к кому конкретно не обращаясь.
Она отсчитала нужную сумму из ближайшей стопки купюр, спокойно, без спешки, будто делала это тысячу раз. Николай смотрел на неё, приоткрыв рот, но не решался остановить.
— Валя, что ты делаешь? — наконец спросил он.
— Забираю то, что мне причитается за организацию праздника, — ответила она, складывая деньги в карман фартука. — Ровно столько, сколько я должна банку.
— Но это же наши общие деньги, семейные, — попыталась вмешаться Антонина Петровна.
— Семейные деньги, — Валентина усмехнулась, но без всякой злости, скорее с горькой иронией. — Пять минут назад вы говорили, что это деньги на лодку и что мне надо соврать про сумму.
Николай встал, будто хотел что-то предпринять, но не знал что именно.
— Валь, давай спокойно поговорим, не при маме, отдельно.
— Мы поговорим, Коля. Завтра.
Она развернулась и направилась к выходу из подвала. У самой двери остановилась, посмотрела на щеколду, которая висела снаружи ещё с тех пор, как здесь хранили соленья и старую мебель. Не раздумывая, она вышла и закрыла дверь, накинув щеколду.
Изнутри послышался стук.
— Валя! Валя, ты что творишь? — раздался голос Николая.
— Открой немедленно! — вторила ему Антонина Петровна.
Валентина стояла перед закрытой дверью несколько секунд, слушая эти голоса, но ощущала лишь странное спокойствие, будто наблюдала за чужой ссорой со стороны.
— Посидите, подумайте о лодке, — сказала она тихо, скорее самой себе, чем им, и пошла обратно к гостям.
Во дворе музыка продолжала играть, гости танцевали, кто-то смеялся у стола с закусками. Никто из присутствующих не заметил, что виновника торжества и его матери не было уже почти двадцать минут.
Марина сидела на прежнем месте, заметно нервничая.
— Ну что там? — спросила она, как только Валентина подошла ближе.
— Пересчитывали подарки, — ответила Валентина, садясь за стол. — Себе на лодку откладывали.
Марина замерла с бокалом в руке.
— Что?
— То, что слышала. Мне собирались тридцать тысяч отдать, а остальное поделить между собой. Меня прислугой назвали.
— Валь, ты серьёзно?
— Абсолютно.
— И где они сейчас?
— В подвале, — Валентина спокойно налила себе чаю. — Заперла.
Марина открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла слов. Она смотрела на сестру так, будто видела её впервые.
— Ты их заперла? В подвале? На даче, где полно гостей?
— Да.
— Валь, это же… они же там сидят сейчас и колотят в дверь, наверное.
— Наверное.
Марина рассмеялась, но не весело, а как-то нервно, прикрывая рот ладонью.
— Ты в своём уме вообще?
— Впервые за долгое время, кажется, в своём, — ответила Валентина, беря вилку.
Она положила себе на тарелку салат, кусок мяса, немного картофеля. Ела медленно, спокойно, будто ничего не произошло, будто весь этот вечер шёл своим обычным чередом.
Гости вокруг продолжали праздновать. Кто-то подошёл поздравить Валентину с прекрасным столом, кто-то предложил тост за хозяйку дома.
— Валентина Ивановна, стол просто чудесный, — сказала Людмила Григорьевна, присаживаясь рядом. — А где Коля пропал?
— Скоро подойдёт, — ответила Валентина, не отрываясь от еды. — Занят немного.
— Ну ладно, тогда за вас выпьем, за хозяйку, — Людмила Григорьевна подняла бокал.
Гости за столом дружно поддержали тост, никто не заметил странности в поведении хозяйки, которая с невозмутимым видом продолжала ужинать.
Марина наклонилась к сестре.
— Валь, а если кто-то из гостей пойдёт в туалет мимо подвала и услышит их?
— Пусть слышат, — пожала плечами Валентина. — Мне уже всё равно.
— Ты серьёзно собираешься держать их там весь вечер?
— Не весь вечер. Пока не доем.
Марина покачала головой, но в её взгляде промелькнуло что-то похожее на уважение.
— Знаешь, я тебя тридцать лет знаю, и никогда не видела такой.
— Я сама себя такой не видела, — ответила Валентина, глядя куда-то вдаль, за забор, где темнели сосны.
Она вспомнила, как тридцать лет назад, только выйдя замуж, готова была на всё ради семьи, ради Николая, ради общего будущего. Вспомнила, как радовалась каждой мелочи, как гордилась своим мужем перед подругами.
Сейчас, сидя за праздничным столом, который сама же организовала в долг, она думала о том, как незаметно менялась их жизнь, как постепенно из партнёров они превратились в обслуживающий персонал и хозяина дома.
Такие истории из жизни редко заканчиваются одним разговором. Обычно они копятся годами, откладываются на потом, пока не наступает момент, когда терпение заканчивается само собой, без предупреждения.
— Марин, а помнишь, как мы в детстве в подвале у бабушки прятались, когда родители ругались? — вдруг спросила Валентина.
— Помню, конечно. Ты меня туда затаскивала, говорила, что там нас никто не найдёт.
— Забавно получается. Теперь я туда других затащила.
Марина усмехнулась, но тут же посерьёзнела.
— Валь, а что дальше будет? Ты же не сможешь их вечно там держать.
— Не смогу, конечно. Через час, наверное, выпущу. Пусть посидят, подумают, каково это, когда тебя не слышат.
Стук из подвала за это время не прекращался, хотя музыка и разговоры гостей заглушали большую часть звуков. Иногда до стола долетал приглушённый крик Николая, но никто из гостей не обращал на это внимания, списывая шум на соседские дачи.
Прошло минут сорок. Валентина допила чай, поговорила с гостями, даже потанцевала пару раз с соседом по улице, которого знала ещё со студенческих времён.
— Валечка, вы сегодня какая-то особенная, — заметила Людмила Григорьевна. — Спокойная такая, будто помолодели.
— Может, и помолодела, — улыбнулась Валентина. — Праздники так действуют иногда.
Она посмотрела в сторону дома, где за закрытой дверью подвала всё ещё находились муж и свекровь. Внутри неё не было ни страха, ни сомнений, только твёрдое понимание того, что завтрашний день будет другим.
Марина подошла ближе, держа в руках две чашки чая.
— Ну что, пора выпускать узников? — спросила она с лёгкой иронией.
— Наверное, пора, — согласилась Валентина, вставая из-за стола. — Хватит уже.
Они вдвоём пошли к дому. По дороге Валентина взглянула на гостей, которые продолжали веселиться, не подозревая о разыгравшейся драме. Дачный посёлок жил своей летней жизнью, где чужие семейные истории обычно оставались за закрытыми дверями.
У двери подвала Валентина остановилась, прислушиваясь. Голоса внутри звучали уже тише, будто оба узника устали кричать и теперь просто сидели в ожидании.
Она сняла щеколду и приоткрыла дверь.
Николай стоял прямо у выхода, лицо его было красным от духоты и злости.
— Валя, ты вообще понимаешь, что ты сделала? — начал он сразу. — Заперла родную мать в подвале, на юбилее, при гостях!
— Понимаю, — спокойно ответила Валентина. — И прекрасно понимаю, что вы там говорили обо мне полчаса назад.
Антонина Петровна вышла следом, поправляя платье, всем видом стараясь сохранить достоинство.
— Валентина, это переходит все границы, — сказала она сухо. — Мы поговорим об этом с сыном отдельно, а тебе стоит извиниться перед гостями и перед нами.
— Извиняться я не буду, Антонина Петровна.
— Ты хоть представляешь, что подумают люди, если узнают?
— Пусть думают что хотят. Меня это больше не пугает.
Николай подошёл ближе, стараясь говорить тише, чтобы Марина не слышала, хотя та стояла рядом и явно всё слышала.
— Валь, ну пойми, я же не со зла, я правда хотел лодку, мечтал всю жизнь.
— Коля, дело не в лодке, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Дело в том, что вы с мамой полчаса обсуждали, как меня обмануть, и называли меня прислугой.
Он замолчал, не находя слов. Антонина Петровна первой направилась к дому, всем видом показывая, что разговор для неё окончен.
— Пойду приведу себя в порядок, — бросила она, не оборачиваясь. — И советую вам обоим успокоиться, пока гости не заметили.
Николай остался стоять напротив жены, растерянный, будто не понимал, как объяснить произошедшее.
— Валя, я заберу деньги обратно, скажу, что перепутал.
— Не надо ничего забирать, — она покачала головой. — Я взяла ровно то, что мне причитается за кредит. Остальное ваше, делите с мамой как хотите.
— А как же мы теперь? — тихо спросил он.
— Не знаю, Коля. Правда не знаю.
Она развернулась и пошла обратно к гостям, оставив мужа стоять у входа в подвал в полной растерянности.
Марина догнала её на полпути.
— Валь, ты как?
— Нормально, — ответила Валентина, хотя голос её слегка дрогнул впервые за весь вечер. — Просто устала, наверное.
— Пойдём сядем, гости уже расходиться начинают.
Действительно, часть гостей уже собирала вещи, прощалась, благодарила за прекрасный вечер. Никто из них так и не узнал о том, что происходило в подвале все эти сорок минут.
Николай вернулся к столу примерно через десять минут, изображая улыбку, принимая последние поздравления. Гости не заметили ничего необычного, списав его отсутствие на хлопоты хозяина.
Антонина Петровна больше не выходила из дома в тот вечер, сославшись на головную боль.
Постепенно двор опустел. Последние гости попрощались около полуночи, унося с собой пакеты с гостинцами и воспоминания о прекрасном празднике.
Валентина стояла у калитки, провожая последних соседей, когда к ней подошла Марина с двумя чашками чая.
— Ну вот и всё, — сказала Марина, протягивая сестре чашку. — Праздник закончился.
— Закончился, — согласилась Валентина, глядя на опустевший двор с брошенными стульями и остатками угощений на столах.
Они сели на скамейку у забора, наблюдая, как последние огоньки соседских участков гаснут один за другим.
— Валь, а что ты Коле завтра скажешь? — спросила Марина после долгого молчания.
— Не знаю ещё.
— А развод дашь ему, если попросит?
— Не знаю, Марин. Правда не знаю.
— А если он извиняться придёт, простишь?
Валентина посмотрела на пустой стол, на котором ещё недавно стояли конверты с подарками, на закрытую дверь подвала, где всё ещё, наверное, лежали оставшиеся деньги.
— Знаешь, что я поняла сегодня? — сказала она тихо. — Я тридцать лет думала, что семья это когда все вместе, все за одного. А оказалось, что я одна тянула всех этих лет, и никто даже не заметил.
— И что теперь?
— Теперь я, наверное, впервые за долгое время буду думать о себе.
Марина помолчала, глядя на сестру с непонятным выражением, в котором смешались тревога и что-то похожее на гордость.
— А если он завтра будет как ни в чём не бывало? Скажет, что мама всё придумала, что он не хотел?
Валентина посмотрела на звёзды над соснами, потом на закрытую дверь дома, за которой спали или делали вид, что спят, её муж и свекровь.
— Тогда я пойму, стоит ли мне вообще завтра просыпаться в этом доме, — сказала она тихо. — Но это уже завтрашний разговор, Марин. Сегодня я устала.
— А сейчас ты что чувствуешь?
Валентина долго молчала, глядя на пустой стол, туда, где ещё пахло угощениями и звучал недавний смех гостей.
— Сейчас я чувствую, что впервые за долгое время сделала то, что хотела я, а не то, что от меня ждали, — ответила она наконец. — И знаешь, это странное чувство. Оно даже не похоже на облегчение. Скорее на начало чего-то, чему я пока не знаю названия.
Марина взяла сестру за руку, и они ещё долго сидели молча на скамейке, глядя на потухшие огни дачного посёлка, каждая думая о своём.
