— Игорь, где деньги, которые лежали в конверте на мои сапоги?
Анна сама не узнала свой голос. Он сорвался на какой-то хриплый, злой крик, от которого у неё заболело горло. Она стояла посреди спальни, в распахнутой клетчатой рубашке поверх белой майки и в джинсах, сжимая в руке пустой конверт, где ещё утром должны были лежать деньги на сапоги. Игорь стоял напротив, у шкафа, в серой футболке и домашних штанах, и смотрел на неё так, будто до последней секунды надеялся, что можно будет как-нибудь переждать эту бурю, переждать, как он пережидал всё в жизни: мамины жалобы, недовольство жены, собственную трусость.
Но до этой сцены был ещё целый день. И вообще — не один день. Ссора взорвалась вечером, а копилась, если честно, весь их брак.
Утром Анна проснулась раньше Игоря. На улице с самого рассвета стояла мутная ноябрьская слякоть. С подоконника тянуло холодом, батарея еле теплилась, а во дворе уже хлюпали машины по грязному снегу. Анна лежала пару минут и смотрела в потолок, слушая, как за стеной соседка гремит кастрюлями. Сегодня у неё был короткий день в салоне: она работала мастером маникюра в небольшом салоне у метро, а после обеда хотела успеть в торговый центр, где заранее присмотрела себе зимние сапоги. Не роскошь, не бренд. Просто нормальные тёплые сапоги из кожи, с толстой подошвой и без этого жалкого картонного подкладочного меха, который проминается за неделю.
Старые ботинки окончательно умерли неделю назад. Сначала треснула молния, потом лопнул шов сбоку, а в последний снегопад Анна пришла домой с мокрыми носками и почти со слезами от холода. Она тогда села на банкетку в прихожей, стянула ботинки, ткнула пальцем в разошедшуюся кожу и сказала:
— Всё. Я больше в этом не похожу.
Игорь, как назло, в тот момент был в хорошем настроении. Обнял её за плечи, сказал: «Купим, конечно. Что ты мучаешься». Они даже вместе посмотрели сайт магазина, прикинули цену. До зарплаты нужно было дотянуть, но у Анны были отложены деньги: часть чаевых, пара тысяч с подработки на дому и деньги, которые Игорь неделю назад сам положил в конверт со словами: «Это на сапоги. Чтоб уже не тянули». Конверт лежал в верхнем ящике комода в спальне, под её шарфами. Анна знала это точно. Она сама вечером пересчитала купюры — тридцать две тысячи. Как раз должно было хватить на сапоги и, если повезёт, на теплые стельки.
И вот сейчас, уходя на работу, она на всякий случай открыла ящик, чтобы положить конверт в сумку, — а внутри была пустота. Точнее, лежал сам белый конверт, только без денег.
Сначала она подумала, что ошиблась ящиком. Потом — что Игорь, может, переложил куда-то в более надёжное место. Потом, пока он брился в ванной, спросила как бы между прочим:
— Слушай, а ты конверт с деньгами на сапоги не убирал?
Он высунулся из ванной с пеной на подбородке и ответил слишком быстро:
— Убирал.
— Куда?
— Ну… взял.
Анна замерла.
— В смысле взял?
Игорь смыл пену, вытер лицо полотенцем и вышел в коридор уже с тем самым виновато-оборонительным выражением, которое у него появлялось всякий раз, когда он заранее знал: сделал глупость.
— Маме понадобилось, — сказал он. — У неё там с деньгами совсем туго, а она к праздникам шторы хотела поменять. Старые выцвели совсем.
Анна несколько секунд просто смотрела на него.
— Какие шторы?
— Ну в зал. Там, говорит, уже смотреть страшно.
— И ты отдал ей мои деньги на сапоги?
— Наши деньги, Ань. И не твои, а временно. Я верну с аванса.
Слова «наши деньги» прозвучали особенно издевательски, потому что вся семейная арифметика у них уже давно была устроена по странному, но устойчивому принципу: общие обязательные траты — это «наши», а то, что нужно лично Анне, почти всегда можно было назвать «потом», «подождёт», «не срочно». Зато всё, что нужно Валентине Егоровне, матери Игоря, почему-то внезапно становилось действительно срочным.
Анна тогда не закричала. Просто очень тихо спросила:
— Ты меня даже не предупредил?
— А что тут предупреждать? Я думал, ты поймёшь.
— Пойму что?
— Что маме нужнее. У тебя же ботинки ещё не развалились окончательно.
Вот тут она впервые ощутила, как внутри поднимается горячая волна. Но времени на полноценную ссору не было. Ей надо было бежать на смену, ему — на работу в сервисный центр. Они обменялись ещё парой колючих фраз, после чего Игорь, уже обуваясь, сказал:
— Ну не делай из этого трагедию. Походишь пока в старых. Мама ж не каждый день просит.
Хлопнула дверь. Анна осталась в прихожей одна и посмотрела на свои ботинки. На носке правого уже опять намокло пятно. Она тогда вдруг так ясно увидела всю абсурдность своей жизни, что ей стало почти смешно: тридцатитрёхлетняя женщина стоит и думает, как ей пережить зиму, потому что муж решил, что новые шторы его матери важнее её сапог.
В салоне работать в тот день было трудно. Она улыбалась клиенткам, пилила ногти, обсуждала с ними новогодние дизайны, но внутри всё клокотало. Несколько раз она доставала телефон, намереваясь написать Игорю что-то злое, но убирала обратно. Она слишком хорошо знала, как он умеет отвечать на подобные сообщения: коротко, уклончиво, с таким видом, будто это она всё усложняет.
Около двенадцати позвонила Валентина Егоровна.
Анна увидела на экране «мама Игоря» и уже по одному этому почувствовала, как сводит челюсть. Но всё же взяла трубку.
— Анечка, ты не обижайся на Игорёшу, — пропела свекровь своим мягким, но липким голосом. — Я ему говорила, чтобы он тебе сказал. Просто так неловко получилось. Ко мне тётя Зина из Рязани на праздники приедет, хотелось хоть немного комнату освежить. Шторы совсем уж старые, а пенсия ты сама понимаешь какая. Ты же молодая, можешь походить и так пока. А я на старости лет тоже хочу, чтобы дома было не как в сарае.
Эти слова будто щёлкнули что-то у Анны внутри.
— Валентина Егоровна, — сказала она очень ровно, — если вы хотели шторы, нужно было копить на шторы. А не брать у меня деньги на обувь.
Свекровь сразу поджала голос.
— Ой, ну надо же, как ты заговорила. Не у тебя брала, а у сына. Он мне помог. И вообще, не надо из-за тряпки на ногах так заводиться.
— Для вас, может, тряпка. А для меня зима начинается.
— Зима у всех начинается, — вздохнула Валентина Егоровна. — Я вон тоже не в соболях хожу.
Анна едва сдержалась, чтобы не бросить трубку. Поговорив ещё двадцать секунд в том же духе, она всё-таки попрощалась и отключилась. Но после звонка внутри стало не легче, а хуже. Потому что окончательно стало ясно: это не Игорь один по глупости отдал деньги. Это целая система, в которой мать не стесняется принимать у сына деньги жены, а сын считает это естественным.
К вечеру снег повалил сильнее. Анна вышла из салона, застегнула куртку до подбородка и пошла к остановке. Через пять минут левый ботинок промок. Холодная вода просочилась к носку, и это мелкое физическое неудобство вдруг оказалось последней каплей. Она стояла в автобусе, держась за поручень, чувствовала ледяную влажность в обуви и думала о том, что дома, скорее всего, Игорь уже будет ужинать и делать вид, что ничего особенного не произошло. Может, даже скажет: «Ну чего ты дуешься, я же обещал вернуть».
Они жили вместе семь лет, из них пять в браке. Квартиру снимали — двушка на окраине, недорогая, но нормальная. Своего жилья не было, на ипотеку всё никак не решались. Игорь работал мастером по ремонту холодильников и стиральных машин; не нищий, но и не бог весть какой добытчик. Анна зарабатывала примерно столько же, иногда даже больше, когда сезон. Жили бы вполне терпимо, если бы не одна постоянная дыра в бюджете — Валентина Егоровна.
Свекровь никогда не просила «на хлеб». У неё пенсия была небольшая, но на базовую жизнь хватало. Она всегда просила на что-нибудь красивое, трогательное и якобы очень нужное. То новый телевизор, потому что старый «пятнами пошёл». То плед на диван, потому что в гостиной «всё выглядит убого». То лекарства, которые потом странным образом превращались в новую куртку. То юбилей соседки, на который надо подарить «не позорный» сервиз. Суммы были разные: пять тысяч, восемь, двенадцать. Иногда Игорь помогал из своей зарплаты, иногда оттягивал общие платежи, иногда просил потерпеть Анну с какой-нибудь покупкой.
Сначала она ещё пыталась быть хорошей невесткой. Говорила себе: одинокая пожилая женщина, чего её не понять. Но постепенно стала замечать закономерность. У Валентины Егоровны всегда находились деньги на колбасу получше, новые серьги с ярмарки, подарки подругам и красивую посуду. Не находились они только на то, что можно было вытянуть из сына под видом срочности.
Однажды Анна уже ругалась с Игорем из-за похожей истории. Она тогда собиралась лечить зуб, отложила деньги, а он без спроса перевёл матери десять тысяч, потому что та внезапно решила покупать новый матрас «по акции». Тогда скандал получился громкий, но до конца Анна не дожала. Игорь извинялся, обещал, что больше не будет брать её деньги без разговора. Она поверила. Вернее, не поверила, а просто устала воевать.
Теперь оказалось, что ничего не изменилось.
Когда Анна открыла дверь квартиры, из кухни пахло жареной картошкой. Игорь, как ни в чём не бывало, чистил на столе мандарины.
— О, пришла, — сказал он даже с облегчением. — Я тебе поесть оставил.
Она молча сняла мокрые ботинки и поставила их на коврик. С правого капнула вода.
— Ты видел? — спросила она, указывая на них.
— Что?
— Что они текут.
— Ну, Ань, я понял уже. Не начинай с порога.
Он сказал это устало, почти раздражённо, как будто именно он весь день переживал из-за чужого поступка.
Анна не ответила. Прошла в спальню, бросила сумку на кровать, выдвинула ящик комода и достала пустой конверт. Потом развернулась и вышла обратно. Игорь стоял в кухне, держа в руке дольку мандарина.
— Что это? — спросила она, поднимая конверт.
— Ты серьёзно хочешь по второму кругу?
— Я хочу по единственному. Потому что утром времени не было.
— Я же объяснил.
— Нет. Ты сказал, что маме нужнее шторы.
Игорь отложил мандарин и с шумом выдохнул.
— Ань, ну чего ты завелась? Я же не пропил их, не проиграл. Маме помог. В комнате у неё правда мрак, а скоро праздники.
— А у меня правда нет зимней обуви.
— Купим через пару недель.
— Через пару недель снег уже ляжет.
— Ну так пока в этих походишь.
Он кивнул на ботинки у двери — и этим движением как будто сам себе подписал приговор. Анна посмотрела на него так, что он впервые с её прихода отвёл глаза.
— То есть тебе правда кажется, что это нормально? — спросила она.
— Мне кажется, что ты раздуваешь. Можно подумать, мама у меня миллионы вытянула.
— Дело не в миллионах. Дело в том, что ты взял без спроса деньги, которые лежали на мою вещь. И решил, что твоя мама важнее.
— Не важнее! Просто ей сейчас нужнее.
— Нужнее красивые шторы, чем мне тёплые сапоги?
— Ну не выставляй это так.
— А как выставлять?
Он повысил голос:
— Как обычную помощь матери, а не как вселенское предательство!
Вот это «обычная помощь матери» окончательно добило Анну. Она пошла в спальню, и он, ворча, двинулся следом. Там, среди неприбранной кровати и недосушенного белья на раскладной сушилке, и грянул тот самый взрыв.
Анна встала посреди комнаты, с конвертом в руке, и уже не сдерживалась.
— Твоя мамаша только и делает, что тянет из тебя деньги! А ты и раз стараться! То, что ты ей дал в этот раз на шторы, было предназначено на мои новые сапоги, вообще-то! У неё и так висят нормальные! А я буду ходить по снегу в осенних ботинках и мерзнуть?! Тебе плевать на здоровье жены, главное, чтобы у мамочки было красиво?! Забирай свои вещи и вали жить к маме за шторку!
Она кричала в лицо Игорю, и чем дальше говорила, тем сильнее в ней поднималась не только злость, но и накопленная за годы униженность. Игорь стоял, выпрямившись, краснея то ли от стыда, то ли от раздражения.
— Всё? — спросил он, когда она замолчала, тяжело дыша.
— Нет, не всё. Это только то, что я сейчас могу сказать без мата.
— Ты ненормальная, — сказал он глухо. — Из-за сапог готова мужа выгнать.
Анна даже усмехнулась.
— Из-за сапог? Ты до сих пор думаешь, что из-за сапог?
— А из-за чего ещё?
— Из-за того, что ты каждый раз ставишь мать выше нашей жизни. Из-за того, что со мной можно не советоваться. Из-за того, что если ей приспичит обновить занавески, то я могу и помёрзнуть.
— Прямо героиня драмы, — бросил он. — Все живут с родителями, помогают им. Только тебе всё мало.
— Я не против помощи родителям. Я против того, чтобы помощь твоей матери оплачивалась из моего кармана и моим здоровьем.
Он вспыхнул:
— Да хватит уже про здоровье! Не заболеешь ты от пары недель без новых саопог.
И тогда Анна сделала то, чего сама от себя не ожидала. Она схватила с тумбочки пустую чашку, оставшуюся с утра, и швырнула её в стену. Чашка разбилась с сухим резким звуком, белые осколки брызнули по ламинату.
Игорь отшатнулся.
— Ты совсем сдурела?
— Зато до тебя, может, дойдёт! — крикнула она. — Потому что словами до тебя не доходит ничего!
Из кухни загремела ещё какая-то посуда: в порыве Анна вышла туда, схватила тарелку со стола и тоже грохнула в раковину. Игорь бросился за ней, но не чтобы обнять или остановить мягко, а чтобы оттащить от шкафа, будто именно тарелки были главной проблемой.
— Прекрати немедленно! Соседи услышат!
— Пусть услышат! — крикнула она. — Может, хоть им будет понятно, что у тебя с головой!
В этот момент зазвонил его телефон. Игорь машинально взглянул на экран — «мама». Анна увидела это и замерла на секунду, а потом рассмеялась так горько, что Игорь побледнел.
— Ну конечно. Кто же ещё.
— Аня, не начинай.
— Бери. Доложи ей, что жена тут из-за штор бьётся о посуду.
Он сбросил звонок и сунул телефон в карман.
— Ты ведёшь себя как истеричка.
Этого слова хватило. Анна подошла к шкафу в прихожей, рывком сняла его куртку с вешалки, потом метнулась в спальню, выдернула с полки спортивную сумку и начала сгребать в неё его вещи — футболки, джинсы, бельё. Игорь сперва остолбенел, потом рванулся к ней.
— Ты что делаешь?!
— Выполняю своё обещание. Собираю тебя к маме.
— Хватит цирка.
— Это не цирк, Игорь. Это конец.
Он пытался вырвать у неё сумку, она оттолкнула его локтем. Не до драки, но достаточно резко, чтобы оба замерли от неожиданности. Они никогда раньше не касались друг друга так — злобно, отталкивая.
— Ты совсем больная, — сказал он уже тихо.
— А ты наконец свободен, — ответила она так же тихо. — Можешь ехать выбирать шторы, тюль, покрывала и что там ещё мамочке нужно для красоты. А я устала.
Он ещё пытался спорить. Говорил, что она перегибает, что завтра пожалеет, что нельзя из-за такой фигни рушить семью. Но именно в этих словах — «такая фигня» — Анна услышала окончательный приговор. Для него это всё действительно было фигнёй. Не унижение, не очередное враньё, не деньги, украденные у общего доверия. Просто неприятный женский взрыв по пустяку.
Через двадцать минут он ушёл. Не героически, не со слезами. Обиженный, злой, с набитой впопыхах сумкой, которую Анна выставила за дверь вместе с пакетом его обуви. На лестничной площадке он обернулся и сказал:
— Ты сама потом приползёшь извиняться.
Анна стояла в дверях и уже ничего не отвечала. У неё не осталось ни сил, ни слов. Когда щёлкнул лифт, она закрыла дверь, повернула замок и вдруг почувствовала, как вся ярость вымывается, оставляя после себя тяжёлую дрожь.
Квартира казалась оглушительно тихой. На полу в спальне ещё лежали осколки чашки. На кухне в раковине белели треснувшие тарелки. Анна села прямо на табуретку и заплакала — не красиво, не киношно, а устало и зло, закрыв лицо ладонями. Не из-за тарелок, конечно. И даже не только из-за Игоря. А из-за того, что всё стало предельно ясно: сколько ни объясняй, сколько ни проси, он всё равно в ключевой момент выбирает не жену, а роль хорошего сына.
В ту ночь он не вернулся. Написал только одно сообщение: «У мамы. Остынь — поговорим». Анна прочитала, усмехнулась сквозь слёзы и положила телефон экраном вниз.
Утром позвонила её старшая сестра Лена. Видимо, Игорь уже успел наябедничать матери, а та — кому-нибудь ещё. Лена выслушала молча, потом сказала:
— Ань, я тебя вообще не осуждаю. Ты только не начинай сама себя грызть, что «из-за сапог». Не из-за сапог.
— Я знаю, — ответила Анна. И только тогда поняла, как важно было услышать это от кого-то другого.
Лена одолжила ей денег на обувь. В тот же день Анна поехала и купила сапоги. Простые, чёрные, тёплые. В примерочной ей вдруг стало горько до слёз: взрослая замужняя женщина покупает себе зимнюю обувь на занятые у сестры деньги, потому что муж понёс её накопления своей маме на шторы. Она вышла из магазина с коробкой, села в кофейне напротив и долго смотрела в окно, пока чай остывал.
Игорь объявился через два дня. Приехал без предупреждения вечером, когда Анна только что вернулась с работы. Стоял у двери с пакетом мандаринов и каким-то жалким видом.
— Можно поговорить?
Анна молча отступила, впуская его в коридор. Он увидел новые сапоги у обувницы и сразу помрачнел.
— Купила всё-таки.
— Представь себе.
— У сестры заняла?
— Да. Потому что муж решил, что мне не срочно.
Он тяжело вздохнул.
— Я не для этого пришёл.
— А для чего?
Игорь долго мялся, потом сказал:
— Мама деньги частично отдаст. Не сразу, конечно. Она уже шторы заказала, предоплату внесла. Но потом…
Анна смотрела на него и сначала даже не поверила.
— То есть ты пришёл не извиняться. Ты пришёл объяснить, что шторы уже в работе.
— Я пришёл договориться.
— О чём? О графике возврата денег за моё унижение?
— Ну хватит передёргивать.
— Я передёргиваю? — она почти рассмеялась. — Игорь, ты вообще слышишь себя?
Тогда он вдруг озлобился.
— А что ты хотела? Чтобы я с матерью разругался из-за твоих сапог?
— Я хотела, чтобы ты вообще не брал эти деньги.
— Всё, опять по новой. Значит, нормально не поговорим.
— А у нас не осталось «нормально».
Он ещё минут десять пытался убедить её, что она «делает из мухи слона», что мать не чужой человек, что в семье так бывает, что надо уметь уступать. И с каждой его фразой Анна чувствовала всё более холодное спокойствие. Иногда конец отношений приходит не в момент самой большой истерики, а в момент, когда ты вдруг видишь: человек напротив вообще не понимает, где здесь боль. Он понимает только неудобство для себя.
— Игорь, — сказала она наконец, — я подала бы тебе чай, если бы ты пришёл как муж. Но ты пришёл как адвокат своей матери. Поэтому забирай мандарины и уходи.
Он ушёл уже без громких слов. Только в прихожей бросил:
— Ты ещё пожалеешь.
Анна закрыла дверь и впервые не заплакала. Просто пошла на кухню, выкинула пакет с мандаринами в мусорку и села писать заявление на отпуск за свой счёт на один день — нужно было ехать в МФЦ консультироваться по разделу имущества, хотя делить у них, по сути, было нечего.
Развод оформился через два месяца. Быстро, почти буднично. Общего жилья не было, детей тоже. Из «совместно нажитого» — телевизор, стиральная машина, стол, да микроволновка. Игорь забрал технику, которую покупал сам, и несколько коробок вещей. Анна не спорила. Ей уже хотелось не делить, а отделаться.
Самое тяжёлое было не в бумагах. Тяжёлым оказался январь. Настоящая зима ударила морозами, и по вечерам, возвращаясь домой в новых сапогах, Анна иногда ловила себя на абсурдной мысли: вот теперь ногам тепло, а внутри всё равно пусто. Она не скучала по Игорю как по мужчине, который был рядом. Она скучала по той жизни, которую когда-то себе придумала: что муж — это человек на твоей стороне, что вы вместе копите, вместе решаете, вместе стареете. А оказалось, что живёшь с человеком, который в любой спорной ситуации сначала смотрит на мать, а потом уже на жену.
От общих знакомых она слышала, что Игорь действительно перебрался к Валентине Егоровне. Сначала якобы «на пару недель», потом затянулось. Мать радовалась: сынок дома, помогает, продукты носит, лампочки вкручивает. Но довольно быстро начались и привычные жалобы. То ему тесно в её двушке. То она ворчит, как он ставит кружки. То просит ещё денег — теперь уже на новый ковёр под те самые шторы. Анна, услышав это от общей знакомой, только криво улыбнулась. Ирония была почти грубой: человек, защищавший материнский уют ценой своего брака, в итоге сам стал в этом уюте лишним предметом мебели.
Весной Игорь позвонил сам. Сказал, что хотел бы встретиться и поговорить спокойно. Анна долго колебалась, но в конце концов согласилась — скорее из желания поставить точку, чем из надежды.
Сели в маленьком кафе у рынка. Игорь выглядел старше: осунулся, под глазами легли тени, щетина стала небрежной. Он заказал чай и долго не знал, с чего начать.
— Как ты? — спросил наконец.
— Нормально.
— Сапоги хорошие?
Вопрос был настолько неловкий и жалкий, что Анна даже не сразу поняла, смеяться ей или злиться.
— Хорошие. Тёплые.
Он кивнул и опустил глаза.
— Ань… я, наверное, тогда правда всё испортил.
— Наверное?
— Испортил, — поправился он тихо. — Просто я не думал, что всё зайдёт так далеко.
— Потому что тебе казалось, что я опять проглочу.
Он не стал спорить. Посидел, повертел ложку в руках и сказал:
— Мама ведь не со зла.
Анна закрыла глаза на секунду. Всё. Вот она, та самая точка, ради которой, возможно, и нужно было встречаться. Даже сейчас, потеряв семью, он всё ещё начинал с оправдания матери.
— Игорь, — сказала она, — ты ведь до сих пор ничего не понял.
Он поднял на неё усталый взгляд.
— Понял. Просто… она же одна.
— А я была с тобой. Но ты всё равно выбрал её.
После этого говорить стало почти не о чем. Он ещё пытался мямлить что-то про то, что можно было бы всё вернуть, если бы они оба постарались. Анна слушала и понимала: нет. Не потому что ненавидит. А потому что рядом с ним ей снова придётся бесконечно доказывать, что она тоже семья, тоже человек, тоже имеет право на свои нужды без одобрения Валентины Егоровны.
Они расстались мирно. На выходе из кафе он вдруг сказал:
— Знаешь, мама потом всё-таки купила ещё и тюль. Сказала, раз уж обновлять, так обновлять.
Анна посмотрела на него и в этой нелепой, почти комической детали услышала весь их брак целиком.
— Ну вот и хорошо, — ответила она. — Значит, не зря старались.
Дома у неё к тому времени уже висели другие шторы — дешёвые, светлые, купленные на распродаже. Анна повесила их сама в выходной, стоя на табуретке и матерясь сквозь зубы, когда карниз заедало. Эти шторы не были символом мести или победы. Просто однажды вечером она вдруг поняла, что в квартире стало слишком темно, и решила исправить это без чужих разрешений.
К следующей зиме она подошла одна. С новой работой — перешла в салон получше, с чуть большей зарплатой. С новыми сапогами. С привычкой самой откладывать деньги не в общий конверт, а на свой счёт. Иногда по ночам всё ещё накатывала горечь. Не от любви уже, а от обиды на бессмысленность прожитого: сколько нервов, слёз и посуды было разбито не из-за большой измены или катастрофы, а из-за того, что взрослый мужчина так и не научился отличать материнскую прихоть от реальной нужды жены.
А Игорь, как рассказывали, всё ещё жил у матери. Не постоянно, но слишком часто. Валентина Егоровна жаловалась соседкам, что невестка «развалила семью из-за сапог». Игорь, наверное, кивал. Может быть, даже сам в это верил — так легче жить, когда не хочешь признавать собственную трусость.
Только однажды, в декабре, Анна случайно увидела его из окна автобуса. Он стоял у остановки рядом с матерью, держал в руках пакеты из магазина, а она что-то выговаривала ему, жестикулируя прямо под новыми тяжёлыми шторами, видными в освещённом окне первого этажа. Игорь слушал, чуть ссутулившись, в старой куртке, с усталым лицом человека, который вроде бы пытался остаться хорошим для всех, а в итоге не стал нужным никому по-настоящему.
Автобус тронулся, и Анна отвернулась. Её ноги в новых сапогах были в тепле. А Игорь, кажется, навсегда остался там, куда она когда-то в ярости его и отправила, — жить к маме за шторку…
