— Витя, господи, да что там взрывается?! — крикнула Светлана, бросая в раковину металлическую губку, которой безуспешно пыталась оттереть пригоревший жир с эмали древней плиты.
Её голос утонул в грохоте, доносившемся со двора. Звук напоминал предсмертную агонию огромного железного зверя: скрежет, хлопки, какой-то натужный вой и, наконец, финальный чих, от которого, казалось, задребезжали стёкла в старых, рассохшихся рамах. Светлана вытерла мокрые, пахнущие дешёвым моющим средством руки о передник и, тяжело вздохнув, направилась к выходу. Настроение было паршивым с самого утра: отвалилась очередная плитка с кухонного фартука, обнажив серую, крошащуюся стену, а кран снова начал подтекать, монотонно капая на нервы.
Она толкнула входную дверь и замерла на крыльце. В нос ударил едкий запах несгоревшего бензина и горелого масла. Посреди их небольшого двора, перегородив проход к сараю, стояло нечто. Это был автомобиль — или то, что от него осталось лет тридцать назад. Грязно-бежевая «Волга», покрытая рыжими язвами коррозии, словно оспой, дымилась, как подбитый танк. Левое крыло было другого цвета — зелёного, и держалось, кажется, на честном слове.
Водительская дверь с противным, душераздирающим скрипом отворилась, и на улицу выбрался Виктор. Он сиял. Его лицо, обычно хмурое после рабочей смены, сейчас светилось таким детским, незамутнённым счастьем, что Светлане стало не по себе. Он любовно похлопал машину по крыше, отчего с водостока посыпалась ржавая труха, и раскинул руки, словно хотел обнять весь мир.
— Ну как тебе ласточка, Светуль? — гордо произнёс он, глядя на жену так, будто ожидал фанфар и красной дорожки. — Легенда! ГАЗ-21! Ты посмотри на эти линии, на этот хром! Ну и что, что потускнел немного, пастой ГОИ пройдёмся — будет как зеркало!
Светлана медленно спустилась по ступенькам. Её взгляд скользил по «легенде». Она видела лысую резину, потрескавшуюся от старости. Видела мутные фары, в одной из которых скопилась дождевая вода. Видела дыру в пороге, грубо заткнутую тряпкой и замазанную чем-то чёрным, похожим на гудрон.
— Витя, — её голос был тихим и опасным, как затишье перед бурей. — Чья это машина? Ты у кого-то взял прицеп довезти? Или соседа притащил на буксире?
— Да какого соседа! — Виктор обиженно фыркнул и пнул колесо, проверяя давление. — Моя! Наша! Я её купил. Полчаса назад сделку оформили. Дед один продавал, гаражное хранение, говорит, стояла лет двадцать, ждала своего часа. Перекупы уже крутились, хотели забрать на запчасти, варвары. Но я успел! Перехватил!
Светлана подошла вплотную к капоту. От мотора шёл жар, смешанный с запахом старой резины и плесени. Через лобовое стекло виднелся салон: разодранные чехлы, свисающая клочьями обшивка потолка и руль, обмотанный синей изолентой.
— Купил… — повторила она, пробуя это слово на вкус. Оно горчило. — Витя, у нас до зарплаты две недели. В кошельке три тысячи рублей. На какие, позволь спросить, средства ты совершил эту сделку века?
Виктор слегка замялся, его улыбка стала чуть менее уверенной. Он начал деловито протирать рукавом футболки пятно на крыле, стараясь не встречаться с женой взглядом.
— Ну… Свет, ты же понимаешь, такие варианты раз в жизни выпадают. Это инвестиция. Я её сейчас подшаманю, в божеский вид приведу, и она стоить будет миллионы! Ретро сейчас в цене. Это же «Волга»! Символ эпохи!
— Откуда деньги, Виктор? — перебила его Светлана, чувствуя, как внутри начинает подниматься горячая волна ярости.
— Из шкатулки взял, — буркнул он, всё ещё изучая пятно. — Ну, из той, что в серванте стояла. Я там всё посчитал, как раз хватило. Даже торговаться не пришлось, дед скинул немного на оформление.
Мир Светланы на секунду качнулся. Шкатулка в серванте. Жестяная коробка из-под печенья, куда она три года складывала каждую свободную копейку. Премии, подработки, деньги, сэкономленные на одежде и еде. Там лежало триста пятьдесят тысяч. Это была её мечта. Её новая кухня, белая, с глянцевыми фасадами, с нормальной духовкой, в которой не пригорают пироги, с посудомойкой, чтобы не тереть руки до крови в ледяной воде.
— Ты взял деньги на ремонт? — спросила она очень тихо. — Все?
— Да что ты заладила: ремонт, ремонт! — Виктор наконец выпрямился и посмотрел на неё с раздражением. — Никуда твоя кухня не денется! Постоит ещё годик. Стены не рушатся, плита греет. А тут — мечта! Я мужик, мне нужно дело, хобби! Я в гараже буду пропадать, восстанавливать историю, а не пиво перед телеком сосать. Ты радоваться должна, что у мужа руки из правильного места растут! Мы потом её продадим и две кухни тебе купим!
Светлана обвела взглядом двор. Она посмотрела на облупленный фасад их дома. На перекошенный забор. И снова на ржавое чудовище, которое теперь занимало всё свободное пространство, капая чёрным маслом на единственную чистую дорожку из плитки.
Три года лишений. Три года готовки в условиях, приближенных к боевым. Три года надежды, что вот-вот, ещё немного, и этот ад с отваливающейся штукатуркой закончится. И теперь всё это превратилось в груду гнилого металла.
— Радоваться? — переспросила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Ты хочешь, чтобы я радовалась?
— Ну конечно! — Виктор не уловил перемены в её тоне. Он снова расплылся в улыбке, уверенный в своей правоте. — Садись, прокачу! Там подвеска мягкая, как на диване плывёшь!
— Ты купил этот ржавый кусок железа на деньги, отложенные на ремонт кухни?! Я должна готовить в руинах, пока ты будешь играть в механика?! Немедленно верни это ведро на помойку, или я сожгу его вместе с гаражом!
— Ты чего истеришь? — он отступил на шаг, упёршись спиной в тёплый бок машины. — Какую помойку? Договор подписан! Деньги уплачены! Это собственность! И не смей называть её ведром, это раритет! Ты своей бабьей головой ничего не понимаешь в технике!
— В технике?! — Светлана задохнулась от возмущения. — Я понимаю, что ты украл у меня три года жизни! Ты украл мой уют! Ты украл мою мечту ради своей прихоти!
— Это не прихоть, это проект! — рявкнул в ответ Виктор, чувствуя, что лучшая защита — это нападение. — Хватит меня пилить! Я глава семьи, я решил, что сейчас важнее вложиться в актив. А твои кастрюли подождут. Иди вон, борщ вари, а мне не мешай, я сейчас буду осматривать днище.
Он демонстративно отвернулся, открыл багажник, который поддался только с третьей попытки, и начал рыться в ржавом нутре, всем своим видом показывая, что разговор окончен.
Светлана стояла и смотрела на его спину. Внутри неё что-то оборвалось. Словно лопнула струна, которая годами держала её терпение в натяжении. Она больше не видела перед собой мужа. Она видела врага. Врага, который уничтожил всё, к чему она стремилась.
— Борщ варить… — прошептала она. — Хорошо, Витя. Будет тебе борщ.
Она резко развернулась на каблуках и пошла к дому. Её шаги были тяжёлыми и решительными. Она не плакала. Слёзы — это для слабых. А она была сильной. Она три года терпела этот гадюшник на кухне. И теперь она знала, как поставить точку в этом споре.
Виктор остался стоять посреди двора, уперев руки в боки и чувствуя себя непонятым гением. Он смотрел на закрывшуюся за женой дверь с выражением снисходительной жалости. Ну ничего, перебесится. Подумаешь, кухня. Женщины вообще не способны мыслить стратегически. Они видят только то, что у них под носом: плиту, мойку, шторки. А он, Виктор, смотрит в будущее. Этот автомобиль — это же золотая жила, входной билет в клуб избранных, а она ведет себя так, будто он пропил эти деньги в кабаке.
— Светка! — крикнул он, обращаясь к закрытому окну, за которым мелькнула тень жены. — Ты там долго дуться будешь? Выходи, я тебе багажник покажу, там места вагон! Можно мешки с картошкой возить, а не то что твои сумки с продуктами!
Ответа не последовало. Виктор хмыкнул, достал пачку сигарет и закурил, с наслаждением выпуская дым в сторону своего приобретения. Он обошел машину кругом, любовно поглаживая шершавый, местами вспученный металл. Да, работы много. Да, пороги гнилые. Но ведь это железо! Настоящее советское железо, а не та фольга, из которой делают современные кредитопомойки. Он уже представлял, как они с мужиками в гараже под пиво будут перебирать движок, как он будет искать оригинальные колпаки на барахолках. Это была жизнь. Настоящая мужская жизнь, которой ему так не хватало в душном офисе и в этой бесконечной бытовухе.
— Слышь, мать! — снова заорал он, чувствуя прилив раздражения от её молчания. — Ты не думай, что я шучу! Ремонт твой подождёт! Стены можно и самим покрасить, краску купим дешёвую, водоэмульсионку. А готовить и на плитке можно, электрической! У меня в гараже где-то валялась, одноконфорочная. Принесу тебе, будешь кашеварить, пока я газом занимаюсь! Не развалишься!
В доме было тихо. Светлана стояла посреди кухни, опираясь спиной о холодную дверь. Её взгляд медленно блуждал по помещению, которое она ненавидела каждой клеткой своего тела, но которое так мечтала превратить в уютный уголок.
Взгляд упал на нижний шкафчик гарнитура. Дверца висела на одной петле, подпертая снизу стопкой старых газет, чтобы не отвалилась окончательно. Столешница возле мойки вздулась от влаги и покрылась чёрной плесенью, которую не брала ни одна хлорка. Линолеум был протерт до дыр, и в этих дырах скапливалась грязь. Она вспомнила, как месяц назад они с Виктором сидели здесь, пили чай, и она показывала ему каталоги с красивыми кухнями. Он кивал, улыбался, говорил: «Да, да, зайчонок, конечно, возьмем самое лучшее».
Она верила. Она, дура, верила, что они идут к одной цели. А он в это время, оказывается, уже просматривал объявления о продаже автохлама. Он смотрел на неё, кивал, а в голове считал, хватит ли «кухонных» денег на эту ржавую рухлядь.
— Инвестиция… — прошептала Светлана, и губы её искривились в злой усмешке. — Статус…
Голос мужа со двора доносился глухо, но каждое слово впивалось в мозг раскалённой иглой.
— …покрасишь валиком, и нормально будет! Чего тебе эти фасады глянцевые сдались? Всё равно жиром заляпаешь! А машина — это вещь!
Светлана отлепилась от двери. Внутри неё больше не было обиды. Обида — это тёплое, вязкое чувство, от которого хочется плакать и жалеть себя. А сейчас внутри был лёд. Абсолютный, прозрачный холод. Она поняла одну простую вещь: для Виктора она не жена, не партнёр и даже не любимая женщина. Она — обслуживающий персонал. Функция. Человек, который должен варить борщ на одноконфорочной плитке, пока барин играется в машинки.
Она подошла к кухонному столу, выдвинула ящик с приборами. Он заедал, как всегда. Пришлось дернуть сильнее, и ящик с грохотом вылетел из пазов, рассыпав по полу вилки и ложки. Светлана даже не посмотрела на этот беспорядок. Её рука нащупала то, что искала.
Тяжёлый, цельнометаллический молоток для отбивания мяса. Старый, советский, как и мечта её мужа. С одной стороны — гладкий боёк, с другой — хищные, острые шипы-пирамидки, предназначенные для того, чтобы превращать жёсткие волокна в мягкий фарш.
Она взвесила молоток в руке. Грамм пятьсот, не меньше. Холодная сталь приятно остужала вспотевшую ладонь. Этот инструмент лежал здесь годами, ожидая, когда Светлана приготовит отбивные. Но мяса они в последнее время покупали редко — экономили. Копили. На мечту.
— Светка, ну ты выходишь или нет? — снова донеслось с улицы. Виктор уже терял терпение. — Мне помощь нужна, капот подержать, а то упор сломан! Иди сюда, говорю, приобщайся к прекрасному!
Светлана сжала рукоятку молотка так, что костяшки пальцев побелели.
— Иду, Витя, — сказала она в пустоту комнаты. — Иду приобщаться.
Она медленно пошла к выходу, переступая через рассыпанные ложки. Она не стала переобуваться в уличные тапки, так и пошла в мягких домашних шлёпанцах. Её халат зацепился за гвоздь, торчащий из косяка — ещё один символ их «временного» быта, — но она просто дёрнула ткань, услышав треск, и даже не обернулась.
Дверь распахнулась. Виктор стоял возле открытого капота «Волги», пытаясь пристроить палку, найденную на земле, чтобы удержать тяжелую металлическую крышку. Услышав скрип двери, он обернулся, вытирая масляные руки о штаны.
— О, ну наконец-то! Явилась не запылилась, — он расплылся в самодовольной ухмылке, не замечая, что жена идёт к нему слишком целеустремлённо, а её взгляд устремлён не на него, а сквозь него. — Давай, иди сюда, держи вот тут. Только осторожно, не запачкайся, тут масло течёт немного…
Он осёкся. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись недоумением. Он увидел предмет в её правой руке. Блестящий на солнце, шипастый молоток.
— Свет, ты чего это? — Виктор нервно хохотнул, но в глазах мелькнул первый, ещё неосознанный страх. — Отбивные решила сделать? Так мы мясо не покупали. Или ты гвозди забивать собралась? Так я сам… потом…
Светлана не ответила. Она подошла к машине вплотную. От жара двигателя и запаха бензина её замутило, но это лишь придало сил. Она посмотрела на лобовое стекло. Грязное, с трещиной в углу, оно смотрело на неё, как бельмо на глазу. Как символ всех её несбывшихся надежд.
— Ты сказал, что ремонт подождёт? — спросила она очень тихо, но в тишине двора её голос прозвучал громче грома.
— Ну… да, — Виктор попятился, наткнулся спиной на открытую дверь водителя. — Свет, убери молоток. Ты меня пугаешь. Ты что, больная? Положи на место!
— А я решила, что твоя мечта тоже подождёт. Лет пятьдесят. Пока не сгниёт окончательно.
Она подняла руку. Солнце сверкнуло на острых гранях металлических шипов. Виктор открыл рот, чтобы что-то крикнуть, но звук застрял у него в горле. Он видел, как мышцы на руке жены напряглись, как она сделала замах — не женский, не слабый, а полный той разрушительной энергии, которую даёт только годами копившаяся ненависть.
— Не смей! — взвизгнул он, бросаясь к ней.
Но было уже поздно.
Глухой, тошнотворный хруст раздался мгновением позже, чем Виктор успел моргнуть. Тяжелый металлический боёк с шипами врезался в центр лобового стекла, прямо напротив водительского места. Триплекс не разлетелся вдребезги, как оконное стекло, — он побелел, покрылся густой, непроглядной паутиной трещин, мгновенно превратив «панорамный обзор» в мутное месиво. В центре удара образовалась вмятина, осыпавшаяся на приборную панель мелкой стеклянной крошкой.
— Ты что творишь?! — взвыл Виктор голосом, в котором смешались ужас и неверие. Он бросился к жене, пытаясь перехватить её руку, занесенную для второго удара. — Света, стой! Ты спятила?! Это же оригинал! Стекло денег стоит!
Он схватил её за запястье, но тут же отдернул руку, словно обжегся. Светлана посмотрела на него так, что у Виктора внутри всё сжалось в ледяной комок. В её глазах не было истерики, не было слез, не было той привычной женской обиды, которую можно загладить цветами или обещаниями. Там была черная, бездонная пустота. И в этой пустоте читалось одно простое обещание: если он сейчас не уберет руки, следующим объектом для «отбивания» станет его череп.
— Отойди, — произнесла она ровно, даже не повышая голоса. — Отойди от моей кухни.
— Какой кухни?! — Виктор затрясся, брызгая слюной. — Это машина! ГАЗ-21! Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты сейчас тридцать тысяч разбила одним ударом!
— Тридцать тысяч? — переспросила Светлана, и уголок её рта дернулся. — Нет, Витя. Я разбила кафель. Итальянский. Который мы выбирали в прошлом месяце.
Она сделала шаг в сторону, уходя от его попыток загородить кузов своим телом, и с размаху опустила молоток на левую фару. Звук был звонким, жалобным. Толстое рифленое стекло лопнуло, и осколки брызнули на бетон, сверкая на солнце, как дешевые стразы. Обнажилась ржавая внутренность глазницы автомобиля с торчащей кривой лампочкой.
— Не-е-ет! — Виктор схватился за голову, бегая вокруг машины, как курица, у которой отнимают цыплят. Он не смел подойти к ней вплотную, опасаясь тяжелого молотка, который в её руке казался продолжением разъяренной воли. — Прекрати! Сумасшедшая! Я милицию вызову! Я тебя в дурку сдам!
— Вызывай, — Светлана обошла капот. — Скажи им, что жена делает ремонт. Капитальный.
Третий удар пришелся на сам капот. Металл старой «Волги» был толстым, надежным, советским, как любил хвастаться Виктор. Но ярость женщины, которую три года кормили завтраками, оказалась прочнее любой стали. Молоток с шипами вгрызся в краску, оставив глубокую, уродливую вмятину, окруженную сколами шпатлевки. Оказалось, что под слоем бежевой краски скрывались килограммы дешевой замазки, которая тут же отвалилась кусками, обнажив рыхлую, слоистую ржавчину.
— Смотри, Витя! — крикнула она, нанося удары один за другим. Бам. Бам. Бам. — Смотри, какая у нас качественная машина! Смотри, как сыплется твой статус! Это же не железо, это труха! Как и все твои обещания!
Она била методично, ритмично, словно забивала сваи. Капот превращался в лунный пейзаж, испещренный кратерами. Светлана тяжело дышала, волосы выбились из прически и прилипли к потному лбу, но она не останавливалась. Ей казалось, что с каждым ударом из неё выходит тот яд, который копился годами. С каждым ударом дышать становилось легче.
Виктор стоял у багажника, белый как мел. Он смотрел, как его мечта, его «билет в высшее общество», превращается в груду металлолома прямо на его глазах. Он видел не просто вмятины — он видел, как улетают в трубу его деньги. Его триста пятьдесят тысяч.
— Света… — просипел он, когда она перешла к боковому зеркалу. — Ну хватит… Ну пожалуйста… Мы же её не продадим теперь… Даже за половину не продадим… Ты же наши деньги уничтожаешь…
Светлана замерла. Она медленно повернула голову к мужу. Молоток в её руке подрагивал.
— Наши деньги? — переспросила она, тяжело дыша. — У нас нет денег, Витя. У нас есть вот это ведро. И я сейчас делаю предпродажную подготовку. Ты же хотел заниматься жестянкой? Вот тебе фронт работ.
Удар снес боковое зеркало хромированным снарядом. Оно отлетело в кусты смородины. Светлана двинулась вдоль борта. Теперь под раздачу попали двери. Она била не глядя, с оттяжкой. Шипы молотка рвали старый металл, оставляя на нём страшные, рваные раны, похожие на следы когтей гигантского зверя.
— Ты мне всю жизнь испортила! — вдруг заорал Виктор, поняв, что мольбы не действуют. Страх сменился бессильной злобой. — Стерва! Истеричка! Я для семьи старался, я хотел как лучше! А ты?! Ты только разрушать умеешь! Посмотри на себя! Ты же баба-яга!
— Да, я баба-яга, — кивнула Светлана, разбивая стекло задней двери. Оно осыпалось внутрь салона, на гнилые сиденья, смешиваясь с пылью веков. — Я злая ведьма, которая хочет жить в чистоте, а не в хлеву! Я чудовище, которое хочет готовить на плите, где работают все конфорки!
Она подошла к багажнику, возле которого жался Виктор. Он отпрыгнул в сторону, споткнулся о собственные ноги и едва не упал.
— Не подходи! — взвизгнул он.
— Уходи от машины, — бросила она сквозь зубы.
Светлана замахнулась и со всей силы ударила по замку багажника. Металл вогнулся внутрь, крышку перекосило. Ещё удар — по правому фонарю. Красный пластик брызнул во все стороны, как кровь. Ещё удар — по крылу, там, где Виктор так старательно замазывал дыру гудроном перед покупкой. Кусок гнилого крыла просто отвалился, упав на асфальт рыжим хлопьем.
Во дворе стояла оглушительная тишина, нарушаемая только её хриплым дыханием и редким, испуганным лаем соседской собаки. Автомобиль — гордость советского автопрома — выглядел так, словно побывал под минометным обстрелом. Не осталось ни одного живого места. Стёкла выбиты, фары разбиты, кузов помят и истерзан шипами кухонного молотка.
Светлана опустила руку. Молоток, казавшийся раньше легким, теперь тянул к земле, словно пудовая гиря. Мышцы горели огнем, сердце колотилось где-то в горле. Она оглядела дело рук своих. На капоте, среди вмятин и сколов, лежала её тень — длинная и изломанная.
Виктор стоял в нескольких метрах, прислонившись спиной к забору. Он смотрел на руины «Волги» с выражением человека, у которого на глазах сожгли дом. Его губы дрожали.
— Ты… ты за это ответишь, — прошептал он, и в его голосе прозвучала настоящая, неподдельная ненависть. — Ты мне каждую копейку вернешь. Ты будешь работать на эту машину до конца жизни. Я тебе этого не прощу. Никогда.
Светлана медленно повернулась к нему. В её взгляде больше не было ярости. Там была только бесконечная, смертельная усталость. И презрение. Такое густое, что его можно было резать ножом.
— А я тебе не прощу три года, Витя, — тихо сказала она. — И этот молоток — это самое мягкое, что я могла сделать. Скажи спасибо, что я била по железу, а не по твоей пустой голове, в которой родилась идея украсть у меня кухню.
Она развернулась и пошла к крыльцу, волоча молоток по земле. Металл скрежетал по бетону, ставя точку в этом безумном акте вандализма. Но Виктор знал, и Светлана знала — это ещё не конец. Это была только прелюдия к настоящему финалу.
Виктор стоял над останками своей «Волги», и его лицо шло красными пятнами, словно у него началась аллергия на кислород. Он хватал ртом воздух, силясь подобрать слова, которые могли бы причинить боль, соразмерную той, что испытывал сейчас он сам, глядя на искорёженный металл. Его мечта, его пропуск в мир мужских разговоров и гаражной романтики, напоминала теперь жертву неудачного эксперимента по утилизации.
— Ты сдохнешь в нищете! — наконец прохрипел он, брызгая слюной. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Это статья! Это порча имущества! Я на тебя заявление напишу! Я тебя по судам затаскаю, ты последние трусы продашь, чтобы со мной расплатиться!
Светлана остановилась на крыльце. В её руке всё ещё был зажат молоток, хотя она уже опустила его. Тяжесть инструмента приятно оттягивала уставшую руку. Она обернулась и посмотрела на мужа сверху вниз. В этом взгляде не было страха перед его угрозами. В нём было лишь холодное, брезгливое любопытство, с каким рассматривают раздавленного таракана.
— Имущества? — переспросила она спокойным, ровным голосом. — У тебя нет имущества, Витя. У тебя есть только долги передо мной. За три года обслуживания, за стирку, за уборку твоего срача, за готовку на сломанной плите. Считай, что мы произвели взаиморасчёт.
Она развернулась и скрылась в тёмном проёме двери. Виктор, очнувшись от ступора, рванул за ней.
— Стой! Куда пошла?! Мы не договорили! Открой, сука! — он взбежал по ступенькам и дёрнул ручку, но дверь перед его носом захлопнулась с сухим, окончательным щелчком. Лязгнул засов.
Виктор ударил кулаком по дереву. Потом ещё раз.
— Открывай! Это и мой дом тоже! Я здесь прописан! Ты не имеешь права! Я выломаю эту дверь!
За дверью послышались быстрые шаги, но не к выходу, а вглубь дома. Светлана не собиралась баррикадироваться и дрожать от страха в углу. Она действовала. Адреналин, который раньше питал её ярость, теперь трансформировался в холодную, расчётливую энергию.
Она ворвалась в спальню. Рывком распахнула дверцы шкафа — того самого, у которого постоянно выпадала полка, и который Виктор обещал починить полгода назад. С нижней полки она выхватила рулон больших, плотных мешков для строительного мусора. «Пригодились», — мелькнула злая мысль.
Светлана рванула первый пакет, расправила его и начала сгребать вещи мужа. Она не складывала их стопочками. Она хватала всё подряд: его джинсы, рубашки, свитера, вытянутые на локтях, носки, скатанные в комки. Всё это летело в чёрное чрево полиэтилена. Вешалки хрустели и ломались, когда она срывала с них куртки, но ей было плевать.
— Света, не дури! — орал Виктор с улицы, продолжая колотить в дверь. — Ну погорячилась, с кем не бывает! Давай поговорим! Я прощу тебе машину, если ты сейчас же откроешь! Слышишь? Я великодушный!
Светлана усмехнулась, запихивая в мешок его зимние ботинки прямо поверх парадного костюма. Великодушный. Он всё ещё торговался. Он всё ещё думал, что контролирует ситуацию.
Второй мешок наполнился содержимым прикроватной тумбочки: зарядки, какие-то провода, старый планшет, пачки сигарет. Она смахнула всё это одним движением руки, как крошки со стола. Туда же полетели его документы, лежавшие в верхнем ящике. Паспорт, права, страховка — всё в кучу, в мусор, в хаос, в который он превратил их жизнь.
Через пять минут она стояла у входной двери. У её ног лежали три пухлых, туго набитых чёрных мешка. Она глубоко вздохнула, поправила растрепавшиеся волосы и резко отодвинула засов.
Дверь распахнулась. Виктор, который как раз занес ногу для очередного удара, едва не ввалился в прихожую, потеряв равновесие.
— О, одумалась! — выдохнул он, пытаясь вернуть себе грозный вид. — Ну, слава богу. А теперь давай обсудим компенсацию…
Договорить он не успел. Первый мешок врезался ему в грудь с силой пушечного ядра. Виктор охнул и попятился, спотыкаясь о порог.
— Это что?.. — прохрипел он, прижимая к себе пакет.
— Твои вещи, — коротко бросила Светлана и с размаху швырнула второй мешок. Он приземлился прямо в лужу машинного масла, натёкшую на крыльце с его ботинок.
— Ты спятила?! Куда я пойду?! На ночь глядя! — Виктор, наконец, осознал происходящее. Его лицо исказилось от паники. — У меня нет денег на гостиницу! Ты же знаешь, я всё потратил!
— Знаю, — кивнула Светлана, выталкивая ногой третий, самый тяжелый мешок на улицу. — Ты потратил всё на комфорт. Вот и пользуйся.
Она вышла на крыльцо, подхватила один из мешков и, прошагав мимо ошарашенного мужа, подошла к истерзанной «Волге». Салон автомобиля был усыпан осколками триплекса и каленого стекла. Сиденья были покрыты мелкой, острой крошкой.
— Не смей! — взвизгнул Виктор, поняв её намерение.
Светлана с размаху зашвырнула мешок в салон через разбитое окно задней двери. Пакет с глухим звуком ударился о сиденье, и послышался хруст — стекло впивалось в ткань одежды сквозь тонкий полиэтилен.
— Вот твой гардероб! — крикнула она. — А вот твоя спальня!
Второй мешок полетел на переднее сиденье, прямо на осколки лобового стекла. Третий она швырнула в багажник, крышка которого была вмята внутрь и не закрывалась.
— Живи в своей мечте, Витя! — её голос звенел от напряжения, но в нём не было ни капли жалости. — Ты же хотел гаражную романтику? Получай. Спи на этих сиденьях, укрывайся чехлами. Это же раритет! Это же статус!
— Ты тварь… — прошептал Виктор, глядя на то, как его вещи перемешиваются со стеклянной крошкой в грязном салоне. — Я тебя ненавижу.
— Взаимно, — отрезала Светлана. — А теперь убирайся с моего двора. Вместе со своим металлоломом. Если к утру это ведро будет здесь стоять, я вызову эвакуатор и отправлю его на прессовку. И поверь мне, деньги на это я найду. Займу, кредит возьму, но оплачу удовольствие видеть, как твою «ласточку» превращают в кубик.
Она отступила к двери, глядя на него в упор. Виктор стоял посреди руин своей жизни: разбитая машина, вещи в мусорных пакетах, запертый дом. Он был жалок. В своей праздничной футболке, перепачканной маслом и потом, он выглядел как клоун, которого выгнали из цирка за профнепригодность.
— Света, ну куда я пойду? — вдруг заныл он, резко меняя тон на жалобный. — Ну ночь же… Ну давай завтра решим… Я на коврике посплю…
— Ремонта не будет, Витя, — сказала она, взявшись за ручку двери. — И нас не будет. И тебя здесь больше не будет.
Она вошла в дом и с силой захлопнула дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Светлана прислонилась лбом к холодному дереву двери. Тишина. В доме наконец-то наступила благословенная тишина. Не было слышно бубнежа телевизора, не было претензий, не было лживых обещаний.
Она прошла на кухню. Включила свет. Осмотрела убогие стены, отваливающуюся плитку, перекошенный гарнитур. Всё это выглядело ужасно. Но впервые за три года это не вызывало у неё отчаяния.
Светлана подошла к столу, подняла с пола молоток для мяса, который всё ещё лежал там, где она его бросила, зайдя в дом. Она положила его в ящик. Потом взяла тряпку, намочила её и начала вытирать со стола пыль.
За окном послышался отчаянный крик Виктора, ударившего ногой по колесу своей мертвой машины, а затем звук разбивающегося пластика — видимо, он решил выместить злобу на том, что осталось от бампера. Светлана даже не повернула головы. Она тёрла стол, и с каждым движением руки ей казалось, что она стирает из своей жизни грязь, которая копилась там годами. Завтра она начнёт сдирать эту уродливую плитку. Сама. И это будет лучший ремонт в её жизни…
