— Ты чего с утра такая странная? — спросил Глеб, застёгивая часы. — То улыбаешься, то вообще меня не слышишь.
София стояла у кухонного стола с кружкой остывшего кофе и никак не могла решить, сказать ему сейчас или дождаться вечера. Утром она уже трижды смотрела на полоски, хотя после второго раза всё было понятно. Она даже достала из мусорного ведра первый тест, потому что на несколько минут убедила себя, что от волнения могла что-то перепутать. Потом села на край ванны, прижала ладони к лицу и рассмеялась. Тихо, чтобы Глеб не услышал за дверью.
— Не выспалась, — ответила она. — На работе расскажу себе, почему я такая странная.
— Хорошая формулировка, — усмехнулся он. — Ладно, я побежал. Сегодня поздно не буду.
Глеб поцеловал её в щёку и ушёл. София ещё минуту простояла на кухне, потом снова посмотрела на часы и поняла, что опоздает, если не начнёт собираться прямо сейчас.
Беременности они ждали давно. Точнее, София ждала по-настоящему, а Глеб последние пару лет говорил, что «если получится, значит, получится». Поначалу эта фраза её устраивала. Им обоим уже было за тридцать, они семь лет были вместе и четыре года состояли в браке. Никакого идеального момента для ребёнка всё равно не существовало. Сначала они жили в комнате у знакомых, потом снимали крошечную однушку, где шкаф приходилось открывать только наполовину, потому что дверца упиралась в кровать. Потом сменили район и переехали в квартиру чуть лучше. Не свою, но хотя бы с нормальной кухней, окном во двор и диваном, который действительно раскладывался, а не требовал каждую ночь борьбы с металлическим механизмом.
София работала администратором в частной языковой школе. Зарплата была обычной, без роскоши, но стабильной. Глеб занимался продажами оборудования и зарабатывал больше, особенно в хорошие месяцы. Они могли дважды в год куда-нибудь съездить, позволяли себе спортзал, кафе по выходным, иногда покупали технику не в кредит. Именно такую жизнь Глеб и называл нормальной.
Детей он раньше не отрицал.
— Просто не сейчас, Сонь. Давай сначала хотя бы поживём как люди.
Потом они переехали.
— Ну вот теперь и можно, — сказала София однажды вечером.
Глеб пожал плечами.
— Можно. Я же не против.
Но особого восторга в его голосе не было. София тогда решила, что мужчины вообще иначе относятся к таким вещам. Он не обязан обсуждать коляски за два года до беременности или умиляться чужим младенцам. Главное, не возражает. Она и сама не собиралась превращать каждую неделю в подсчёты и переживания.
Только месяцы шли. Потом год. Потом ещё один.
И вот теперь, в обычный вторник, всё наконец получилось.
На работе София почти ничего не сделала. Дважды перепутала время встреч, отправила преподавателю не тот файл и минут десять искала телефон, который всё это время лежал у неё в руке. Коллега Лена даже спросила, не заболела ли она.
— Наоборот, — ответила София и тут же прикусила язык.
До вечера ей хотелось сохранить новость только для них двоих. Она представляла, как положит тест перед Глебом, как он сначала не поймёт, потом улыбнётся. Может, обнимет её. Может, скажет что-нибудь глупое. Она даже купила по дороге домой пирожные, хотя обычно в будни сладкое не брала.
Глеб пришёл около восьми. Бросил ключи на полку, переоделся и сразу спросил:
— Есть что-нибудь поесть? Я сегодня вообще нормально не обедал.
— Есть. Только сначала иди сюда.
— Что случилось?
— Ничего плохого.
Она усадила его за маленький стол у окна. Там обычно стоял ноутбук, зарядки, пара квитанций хозяина квартиры и вечно мешавшая сахарница. София всё убрала заранее, а потом положила перед мужем тест.
Глеб посмотрел на него. Потом на неё.
— Это что?
София даже рассмеялась.
— Ты серьёзно? Не знаешь, как это выглядит?
— Знаю. Я спрашиваю, это точно?
— Три раза проверила.
— Три?
— Да. Я беременна.
Она ждала улыбки.
Глеб не улыбнулся.
Он взял тест двумя пальцами, будто это была чужая вещь, которую ему зачем-то дали подержать, потом положил обратно.
— И что ты собираешься делать?
София несколько секунд не поняла вопрос.
— В смысле?
— Ну… оставлять собираешься?
— Глеб, ты сейчас шутишь?
— Я просто спрашиваю.
— А что ещё я должна делать? Конечно, оставлять.
Он отодвинулся на стуле и провёл ладонью по волосам.
— Вот это новости.
— Я думала, ты скажешь что-нибудь другое.
— А что я должен сказать? Сонь, я вообще не ожидал.
— Я тоже не ожидала сегодня утром увидеть две полоски. Но это же не катастрофа.
— Я не сказал, что катастрофа.
— Тогда почему у тебя лицо такое, как будто нам хозяин квартиры сообщил, что завтра выселяет?
— Потому что это серьёзно. Очень серьёзно.
София ещё пыталась его оправдать. Шок. Страх. Мужчинам нужно время. Он просто не успел привыкнуть к мысли. Она разогрела ужин, но Глеб ел молча, потом долго сидел с телефоном на диване. Пирожные так и остались в коробке.
Перед сном он спросил:
— А срок какой вообще?
— Маленький. Совсем ранний.
— То есть времени подумать достаточно?
— О чём подумать?
— Да обо всём.
София выключила лампу.
— Я уже подумала.
Утром Глеб ушёл раньше обычного. Не поцеловал её и не написал до обеда. София злилась, но всё ещё повторяла себе, что он придёт в себя.
Он пришёл вечером и сразу прошёл к шкафу, даже не снимая футболку, в которой был под курткой. Постоял там, посмотрел на полки, зачем-то переложил две свои толстовки. София сидела на диване и ждала.
— Нам надо договориться, — наконец сказал он.
— Давай.
— Я всю ночь думал. И сегодня тоже.
— Очень хорошо. Я тоже почти не спала.
— Я не готов к ребёнку.
София смотрела на него спокойно, хотя внутри уже всё напряглось.
— Глеб, тебе тридцать пять.
— И что? Возраст автоматически делает человека готовым?
— Нет. Но мы не вчера познакомились. Мы говорили о детях.
— Ты говорила. Я не спорил.
— Ты не просто не спорил. Ты говорил: «Если получится, получится».
— Это не обещание стать отцом завтра.
— Так завтра никто рожать не собирается.
Он раздражённо выдохнул.
— Не цепляйся к словам. Я вообще про другое. Я не хочу, чтобы вся жизнь теперь крутилась вокруг младенца. Не хочу просыпаться от ора, не хочу считать деньги на памперсы, не хочу отменять поездки, потому что кому-то нельзя лететь или у кого-то температура. Я только последние годы нормально жить начал.
— А я, по-твоему, ненормально живу?
— Я не об этом.
— Нет, именно об этом. Ты говоришь, что ребёнок сломает нашу нормальную жизнь. Значит, всё, что будет со мной и с ним, для тебя уже заранее что-то плохое.
— Соня, ты вообще слышишь? Я честно говорю, что не готов.
— И что предлагаешь?
Глеб посмотрел прямо на неё.
— Сделать аборт.
София встала так резко, что край пледа съехал с дивана на пол.
— Повтори.
— Не надо делать вид, будто ты не услышала.
— Нет, я хочу, чтобы ты повторил.
— Я считаю, что беременность сейчас надо прервать.
— Ты считаешь.
— Да. Потому что это касается не только тебя.
— А почему тогда решение ты уже принял один?
— Потому что я хотя бы смотрю на ситуацию трезво.
— Трезво? Это ты называешь трезво?
— А как ещё? Мы живём на съёмной квартире. У нас нет своей недвижимости. У тебя зарплата обычная. Если ты уйдёшь в декрет, всё ляжет на меня. Потом садик, болезни, расходы. Зачем нам это сейчас?
— А когда? Когда тебе будет сорок пять? Пятьдесят? Когда ты наконец устанешь ездить куда-то с друзьями и покупать себе очередные кроссовки?
— Не начинай.
— Я не начинаю. Я продолжаю разговор, который мы ведём уже несколько лет.
— Я ничего тебе не обещал.
Вот эта фраза ударила её сильнее самого требования. София вспомнила все разговоры, когда спрашивала, не против ли он ребёнка. Вспомнила, как он смеялся: «Да куда я денусь». Как говорил её маме на Новый год, что «работают над вопросом». Как покупал двоюродному брату подарок на рождение дочери и шутил, что скоро им тоже пригодится опыт.
— Значит, всё это время ты просто отмалчивался?
— Я думал, что потом разберёмся.
— Отличный план.
— А что мне надо было? Каждый месяц тебе говорить: «Соня, не вздумай забеременеть»?
— Надо было сказать правду. Что ты детей не хочешь.
Глеб помолчал и вдруг произнёс уже совсем холодно:
— Хорошо. Скажу сейчас. Я не хочу ребёнка. Если ты его оставляешь, я ухожу. Вот и всё.
София почувствовала, что теперь не может говорить тихо.
— Ты ненормальный?! Что значит — или я делаю аборт, или ты уходишь?! Ты совсем рехнулся?! Я столько ждала эту беременность, а ты мне сейчас предлагаешь от неё избавиться, потому что тебе покой дороже?! Вали сам! Я ребёнка не трону!
— Не ори.
— Я ещё недостаточно громко говорю! Ты сейчас стоишь в нашей квартире и объясняешь мне, что твой сон, поездки и привычный комфорт важнее ребёнка, которого мы с тобой годами обсуждали!
— Мы его не обсуждали годами. Ты обсуждала.
— И ты ни разу не сказал «нет»!
— Потому что каждый раз надеялся, что тема сама отвалится!
— А теперь она не отвалилась. Она случилась.
— И ещё не поздно всё исправить.
София замерла.
— Исправить?
— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.
— Я поняла. Собирай вещи.
— Серьёзно?
— Абсолютно.
— Ты готова разрушить брак из-за беременности?
— Это не я сейчас поставила условие.
— Потом не говори, что я тебя не предупреждал. Ребёнок — это дорого. Очень дорого. Ты одна не вывезешь.
— А ты, значит, решил, что страх деньгами заставит меня сделать то, что ты хочешь?
— Я решил, что ты должна понимать последствия.
— Понимаю. Первое последствие — ты сегодня отсюда уходишь.
Квартира была съёмной, договор оформлялся на обоих, но вещи в ней за годы смешались так, что разделить их быстро было трудно. Стеллаж София купила сама, диван они брали пополам, микроволновку подарила её мать, телевизор когда-то оплатил Глеб. В тот вечер никто ничего не делил. Он достал из шкафа дорожную сумку и начал бросать туда одежду.
— Я машину заберу, — сказал он через несколько минут.
— Она оформлена на тебя. Забирай.
— И ноутбук мой.
— Тоже забирай.
— Кофемашину я покупал.
София посмотрела на него.
— Глеб, хоть холодильник открути и унеси, если тебе станет легче. Только быстрее.
— Вот потом и посмотрим, как ты запоёшь без машины и с одной зарплатой.
— Посмотрим.
Он ушёл поздно вечером. Без драки, без хлопанья дверью, без красивой последней фразы. Просто трижды вернулся из подъезда за забытыми вещами, потом забрал зарядку, спортивную сумку и второй комплект ключей. София закрыла дверь и первым делом убрала с пола толстовку, которую он уронил возле шкафа. Потом села на диван.
Плакать она начала только через полчаса.
Через два дня позвонила Глебова мать, Тамара Викторовна.
— София, я хочу понять, что ты устроила.
— Добрый вечер и вам.
— Не надо со мной таким тоном. Глеб всё рассказал.
— Тогда что вы хотите услышать от меня?
— Почему мой сын должен отвечать за решение, которое ты приняла одна?
София даже не сразу нашлась.
— Простите, за какое решение?
— За ребёнка. Он сказал, что не хотел детей, а ты специально забеременела, чтобы его привязать.
— Специально? Каким образом?
— Не изображай дурочку. Женщина всегда лучше знает, когда у неё что и как.
— Ваш сын четыре года был моим мужем. Мы не предохранялись специально, потому что хотели ребёнка. По крайней мере, я была уверена, что хотим оба.
— Вот именно: ты была уверена. А его спросить?
— Я спрашивала. Много раз.
— Значит, не так спрашивала.
София прикрыла глаза.
— Тамара Викторовна, я не собираюсь обсуждать с вами, достаточно ли хорошо я спрашивала собственного мужа, хочет ли он детей. Особенно после того, как он потребовал от меня сделать аборт.
— А что ему оставалось, если ты его поставила перед фактом?
— До свидания.
Она отключилась.
На следующий день ей написала двоюродная сестра Глеба. Потом общий знакомый осторожно спросил, правда ли, что София «решила родить любой ценой». К концу недели стало ясно: Глеб не просто ушёл. Он заранее разложил свою версию по людям. В его варианте он был человеком, которого обманули. София якобы всё рассчитала, потому что боялась, что брак развалится, и решила удержать мужа ребёнком.
Когда она позвонила Глебу, он ответил не сразу.
— Что?
— Ты зачем рассказываешь людям, что я специально забеременела тебе назло?
— Я говорю, как было.
— Как было? Ты годами говорил мне, что не против ребёнка.
— Я говорил, что когда-нибудь можно будет подумать.
— Нет. Ты врёшь даже сейчас.
— Соня, мне вообще всё равно, что ты думаешь. Я ушёл. Ты получила то, что хотела: можешь рожать.
— А твоя мама уже рассказывает, что неизвестно, твой ли это ребёнок?
На секунду он замолчал.
— Она взрослый человек. Я не могу ей рот закрыть.
— Можешь хотя бы сказать, что это ложь.
— Откуда я знаю, ложь или нет?
— Что?
— Без анализа после рождения я ничего признавать не собираюсь.
София так крепко сжала телефон, что заболели пальцы.
— Ты понимаешь, насколько это мерзко?
— А ты понимаешь, что я имею право быть уверенным?
— После семи лет вместе?
— Срок отношений не является доказательством.
— Всё. Больше мне не звони.
— Это ты мне звонишь.
Она отключилась и в тот же вечер начала заполнять заявление на развод.
Дальше жизнь стала заметно прозаичнее скандалов. Глеб забрал машину, и София снова начала ездить на работу с двумя пересадками. В дождь это раздражало особенно сильно. Продукты она теперь покупала по списку, потому что раньше часть расходов незаметно брал на себя муж. Пришлось отказаться от доставки еды и почти перестать заказывать кофе возле офиса. Хозяин квартиры не поднял аренду, и София впервые за долгое время была ему за это благодарна.
Однажды Глеб приехал за оставшимися коробками.
— Там ещё кроватка была в кладовке, — сказал он.
— Какая кроватка?
— Которую Серёга отдавал. Детская.
София вспомнила. Несколько лет назад двоюродный брат Глеба действительно привёз складную кроватку после того, как его дочь из неё выросла. Тогда Глеб смеялся: «Пусть стоит, пригодится».
— Она тебе зачем?
— Знакомым отдам.
— Ты серьёзно?
— А что? Серёга её мне отдавал.
— На будущее. Наше будущее, как я тогда думала.
— Теперь у нас разное будущее.
София молча отступила от двери кладовки.
— Забирай.
Он вынес кроватку, две коробки с инструментами и старую куртку. Перед уходом задержался возле двери.
— Ты ещё можешь всё изменить, между прочим.
— Что изменить?
— Не знаю. Хотя бы перестать делать из меня монстра.
— Я тебя вообще уже почти ни с кем не обсуждаю.
— Зато заявление на развод подала.
— Конечно.
— А могла бы подождать, пока всё успокоится.
София впервые за весь разговор усмехнулась.
— Глеб, у нас ничего не успокоится. Ты не ребёнка боишься. Ты боишься любого неудобства, которое нельзя выключить кнопкой. Я это поздно поняла.
— Началось.
— Нет. Уже закончилось.
Он ушёл.
Через неделю Софии пришлось отдельно разговаривать с хозяином квартиры. Глеб написал ему первым и сообщил, что съезжает. Формально это означало, что договор надо переоформлять. София весь день боялась, что ей скажут освобождать жильё или потребуют новый залог, которого у неё сейчас просто не было.
Хозяин, мужчина лет шестидесяти по имени Андрей Павлович, приехал вечером, прошёлся по комнате, посмотрел на освободившуюся половину шкафа и спросил:
— Вы одна теперь остаётесь?
— Да. Пока одна.
София не стала ничего объяснять про беременность. Живота ещё не было видно, а рассказывать подробности совершенно постороннему человеку не хотелось.
— Платить сможете?
— Смогу.
— Тогда перепишем договор на вас. Только коммуналку вовремя. Мне лишние истории не нужны.
— Спасибо.
Вот так просто решился вопрос, которого она боялась сильнее половины разговоров с родственниками Глеба. Андрей Павлович не спрашивал, кто прав, кто виноват и почему разошлись. Ему было важно, чтобы квартира оставалась целой и деньги приходили вовремя. Софию эта бытовая прямота даже успокоила.
Зато её собственная мать, узнав всё по телефону, несколько минут вообще не могла ничего сказать. Потом спросила:
— Он точно это сказал? Прямо: аборт или он уходит?
— Прямо.
— И ушёл?
— Я сама его отправила.
— Правильно.
София ожидала, что мама начнёт плакать, жалеть её или срочно предлагать вернуться в родной город. Но та только спросила, сколько у дочери денег и до какого числа оплачена квартира.
— Мам, я не хочу сейчас переезжать.
— Я и не сказала, что надо. Я спрашиваю, потому что если не хватает, я переведу.
— Пока хватает.
— Тогда запиши себе: если перестанет хватать, не геройствуй. Скажешь. Я не миллионер, но на продукты и аренду помогу.
— Хорошо.
— И ещё, Соня. Не звони его матери. Вообще. Она уже выбрала, кому верить. Ты её не переубедишь.
Совет оказался полезнее любых длинных утешений. София действительно больше ни разу не набрала Тамару Викторовну.
Но та сама позвонила ещё однажды, когда узнала о разводе.
— Ты хотя бы подумала, как это будет выглядеть? — начала она без приветствия.
— Для кого?
— Для людей. Беременная женщина сама подаёт на развод. Все же понимают, что нормальный муж просто так не уходит.
— Ваш сын ушёл после того, как потребовал от меня избавиться от беременности.
— Это ты так рассказываешь.
— А он как рассказывает?
— Что пытался с тобой договориться.
София рассмеялась. Не потому, что было смешно. Просто слово «договориться» в этом месте звучало совсем уж нелепо.
— Ультиматум теперь называется договориться?
— Он предложил вариант, который устраивал его.
— А меня не устраивал. На этом всё.
— Ты очень упрямая. Потом сама пожалеешь.
— Возможно. Но это будет уже моя проблема.
Она отключила звонок и заблокировала номер.
На работе София долго никому ничего не рассказывала, кроме Лены. Именно Лена однажды застала её в подсобке с калькулятором. София считала будущие расходы и никак не могла решить, что покупать новым, а что искать на сайтах объявлений.
— Ты сейчас серьёзно считаешь пелёнки поштучно? — спросила Лена.
— Я считаю всё.
— Дай сюда.
— Зачем?
— Затем, что у моей сестры половина детских вещей лежит в коробках. Если она их ещё не раздала, заберём. Там бодики, ванночка, переноска какая-то.
— Мне неудобно.
— А платить втрое дороже удобно?
София помолчала и отдала ей список.
В тот же вечер Лена позвонила сестре. Через несколько дней они привезли две коробки вещей. Часть оказалась совсем маленькой, часть с пятнами, но София всё перебрала, постирала и сложила на верхнюю полку шкафа. Она впервые почувствовала, что подготовка к рождению ребёнка состоит не из красивых покупок и фотографий, а из десятков скучных решений: где поставить вещи, сколько оставить денег до зарплаты, кто сможет приехать в первые недели, что делать с работой дальше.
От Глеба в это время пришло сообщение:
«Не забудь, что страховку на машину теперь оплачивать не надо. Я всё переоформил на себя».
София посмотрела на экран и ответила только:
«Хорошо».
Через минуту он написал ещё:
«Видишь, есть и плюсы. Расходов у тебя меньше».
Она долго смотрела на эту фразу, потом удалила переписку из основного списка, чтобы не видеть её каждый раз, когда открывала телефон.
Беременность София переносила без особых медицинских драм, но бытово ей было тяжело. Работала она почти до самого конца. Начальница разрешила часть дней проводить из дома, и это сильно спасало, потому что дорога становилась всё утомительнее. Мама Софии жила в другом городе и могла приезжать только иногда. Подруга Лена помогла собрать дешёвый, но нормальный комод. Коляску София купила с рук у женщины из соседнего района. Часть детских вещей ей отдали коллеги.
Иногда она открывала социальные сети и видела фотографии Глеба: горы, море, компания друзей, тренажёрный зал. Через несколько месяцев после их разрыва он улетел отдыхать. На одном снимке стоял с бокалом на террасе и подписал фотографию чем-то про свободу и правильный выбор.
София закрыла приложение и больше неделю туда не заходила.
Примерно тогда же ей позвонил Артём, общий знакомый ещё со времён, когда они с Глебом только начинали встречаться. Он долго мялся, прежде чем перейти к делу.
— Сонь, я не хочу лезть, честно. Но Глеб рассказывает, что ты якобы перестала предохраняться молча.
— Мы оба знали, что не предохраняемся.
— Я так и подумал. Просто он очень уверенно говорит.
— Артём, а зачем ты мне это пересказываешь?
— Потому что мне стало противно слушать. Я ему сказал, что если он детей не хотел, надо было это жене говорить, а не нам сейчас. Он разозлился.
София села на край дивана.
— Спасибо, что сказал ему это. Но больше не надо мне передавать, кто что обсуждает. Я уже устала жить внутри его версии нашей жизни.
— Понял. Извини.
После звонка ей стало не легче и не тяжелее. Просто окончательно ясно: оправдаться перед всеми невозможно. Кто-то поверит Глебу, потому что дружит с ним дольше. Кто-то поверит его матери. Кто-то вообще решит, что оба врут. София решила оставить людям их разговоры. У неё появились куда более практичные задачи.
Глеб её почти везде заблокировал. По необходимым вопросам они переписывались коротко.
«Когда заберёшь почту?»
«Передай счёт за интернет, я оплачу свою половину за прошлый месяц».
«По разводу пришло уведомление».
Если разговор хоть немного касался беременности, он отвечал одинаково:
«Ты сама выбрала такую жизнь».
Его мать не позвонила Софии ни разу. Зато до неё дважды доходили новые слухи. Оказывается, теперь Тамара Викторовна рассказывала родственникам, что София якобы давно собиралась родить «для себя», а Глеб оказался просто удобным кандидатом. Потом к этому добавилось сомнение в отцовстве.
София сначала пыталась объяснять знакомым правду. Потом перестала. Каждому человеку отдельно доказывать, как именно они жили последние годы, она не собиралась.
Сына она родила в конце зимы.
Когда её привезли в палату и всё наконец немного успокоилось, София долго смотрела на маленькое лицо рядом. Не было никакого киношного чувства, что теперь все трудности исчезли. Наоборот, она прекрасно понимала, сколько всего впереди: бессонные ночи, деньги, работа, аренда, документы, бесконечная усталость.
Но сожаления не было.
Глеб в роддом не приехал.
Через несколько дней общий знакомый, не спросив Софию, переслал ему фотографию ребёнка. Вечером она получила одно сообщение.
«По фотографии родство не определяется».
София прочитала его дважды. Сделала снимок экрана, сохранила и больше ничего не ответила.
Развод к тому времени уже шёл своим ходом. Остальные вопросы между ними пришлось решать отдельно, без примирений и красивых сцен. Глеб продолжал жить так, как жил раньше: работал, встречался с друзьями, ездил в спортзал, планировал новые поездки. Он получил именно тот быт, который так боялся потерять.
Только иногда знакомые замечали, что при разговорах о детях он становился особенно раздражительным и сразу переводил тему.
София жила в той же небольшой съёмной квартире. Диван-кровать скрипел всё сильнее, на открытом стеллаже вместо половины книг теперь стояли упаковки подгузников, а маленький стол у окна пришлось придвинуть к стене, чтобы освободить место для детской колыбели, которую ей подарили коллеги.
По утрам она часто не успевала даже нормально позавтракать. Деньги приходилось считать. Машины не было. Свободного времени почти тоже.
И всё-таки в этой квартире впервые за четыре года брака София точно знала, что никто рядом не ждёт от неё отказа от самого важного ради собственного удобства.
Она действительно была одна.
Теперь уже без всяких иллюзий насчёт того, с кем раньше жила…













