— Ты срываешься посреди ночи менять колесо бывшей жене, оставляя меня одну с температурящим ребенком, потому что «она же женщина и ничего не умеет»! А я кто, робот?! Ты живешь здесь, а душой и кошельком все еще там! Мне надоело делить тебя с ее проблемами! Возвращайся к ней и будь бесплатным автосервисом круглосуточно! — голос Татьяны срывался на визгливый, болезненный шепот, страшный в своей безысходности. Она боялась разбудить сына, который только что, после часа метаний, забылся тяжелым, нездоровым сном.
Виктор, даже не обернувшись, с остервенением затягивал шнурок на ботинке. Он сидел на пуфике в прихожей, и вся его поза выражала крайнюю степень раздражения. Спина напряжена, плечи подняты, движения резкие, дерганые. Рядом уже стоял раскрытый ящик с инструментами, звякнувший металлом, когда он в спешке задел его ногой.
— Тань, прекрати истерику, — бросил он, наконец выпрямляясь и хватая с вешалки куртку. — Ты слышишь себя? «Автосервис», «кошелек»… У человека беда. Лариса одна на трассе, ночь, темень, фуры несутся. У неё паника. Ты предлагаешь мне бросить мать моего старшего сына на обочине только потому, что тебе приспичило поскандалить?
— Мне приспичило? — Татьяна задохнулась от возмущения, прижимая ладонь к груди, где подстиранной футболкой бешено колотилось сердце. — Витя, у Паши тридцать девять и шесть! Я час не могла сбить температуру. Его только что вырвало от сиропа, мне пришлось менять постель, пока он плакал и звал папу. А папа в это время мурлыкал по телефону: «Ларочка, не бойся, я сейчас прилечу». Ты понимаешь, что если у него начнутся судороги, я его одна физически не удержу?
Она шагнула к мужу, преграждая путь к двери. В тусклом свете коридорной лампы её лицо казалось серым, изможденным. Темные круги под глазами, спутанные волосы, запах уксуса и лекарств, исходящий от неё, — всё это сейчас вызывало у Виктора не жалость, а глухую досаду. Ему хотелось вырваться из этой душной, пропахшей болезнью и претензиями квартиры на свежий воздух, туда, где он был нужен, где он был героем, спасателем, мужчиной.
— Не каркай, — поморщился Виктор, проверяя карманы. — Какие судороги? Обычное ОРВИ. Врач была днем, сказала — вирус. Дашь еще нурофен через час, оботрешь водичкой. Ты же мать, ты должна уметь справляться. А там — реальная опасность. Колесо лопнуло на ходу, она чудом в кювет не улетела. У неё руки трясутся, она даже домкрат найти не может.
— У неё «Лексус» за пять миллионов, Витя! — прошипела Татьяна, чувствуя, как по щекам текут злые слезы. — В этой машине есть кнопка вызова помощи! У неё есть деньги на эвакуатор, на такси, на черта лысого! Почему она звонит тебе? Почему не в сервис?
— Потому что она мне доверяет! — рявкнул Виктор, но тут же понизил голос, испуганно косясь на дверь детской. — Потому что сервисы сейчас — это развод на бабки, а она женщина одинокая, её каждый обмануть норовит. И вообще, мы с ней не враги. У нас общий сын Кирилл. Я не хочу, чтобы мой сын остался сиротой из-за того, что я пожалел час времени.
Татьяна смотрела на него и не узнавала. Перед ней стоял человек, с которым она жила три года, от которого родила ребенка, но который сейчас смотрел на неё как на досадную помеху. В его глазах читалось только одно желание — сбежать. Сбежать туда, где его ждут, где его будут хвалить, где он будет чувствовать себя незаменимым. А здесь — только ночной горшок, градусник и упреки.
Телефон в кармане Виктора снова требовательно зажужжал. Лицо его мгновенно изменилось. Раздражение сменилось озабоченностью, голос стал мягким, почти бархатным.
— Да, Лар, да. Я уже выхожу. Да ты что, не плачь! Закройся в машине и сиди. Никому не открывай. Всё, я лечу. Минут сорок, и я у тебя. Держись.
Он сунул телефон обратно в карман и посмотрел на жену уже с откровенной злостью.
— Ну, довольна? Человек там рыдает от страха. Дай пройти.
— Витя, если ты сейчас уйдешь, — тихо, но отчетливо произнесла Татьяна, глядя ему прямо в переносицу, — то назад можешь не приходить. Я серьезно. У меня нет сил больше быть твоим запасным аэродромом. Ты либо муж и отец здесь, в этом доме, либо ты вечный спасатель для Ларисы. Выбирай сейчас.
Виктор на секунду замер. В словах жены прозвучала какая-то новая, холодная нота, которой он раньше не слышал. Обычно она кричала, плакала, била посуду, но потом остывала. Сейчас она стояла неподвижно, как стена. Но мысль о Ларисе, одинокой и беспомощной на ночной трассе, перевесила. Да и не верил он в эти ультиматумы. Куда она денется с больным ребенком на руках? Перебесится.
— Не говори глупостей, Тань. Утром вернусь — поговорим. И не накручивай себя. Пашке дай воды. Всё.
Он грубо отодвинул её плечом, словно она была неодушевленным предметом мебели, схватил тяжелый ящик с инструментами и рванул задвижку замка.
— Витя! — крикнула она ему в спину, но он уже не слышал.
Дверь распахнулась, впуская холодный сквозняк, пахнущий сыростью и чужой свободой. Виктор шагнул за порог, и через секунду дверь захлопнулась с глухим, тяжелым звуком, отрезая его от тепла, от запаха лекарств и от ответственности. Щелкнул замок — он закрыл его своим ключом снаружи.
Татьяна осталась стоять в полумраке прихожей. Её руки тряслись. Внутри было пусто и холодно, словно сквозняк пробрался ей прямо в душу. Она медленно сползла по стене на пол, обхватив колени руками.
Из детской донесся слабый, жалобный стон: — Мама… пить… мамочка, мне жарко…
Этот звук ударил её, как током. Татьяна вскочила, мгновенно забыв о муже, о его предательстве, о Ларисе. Сейчас в мире существовало только одно — горячий лоб её сына. Она бросилась в комнату, на ходу вытирая слезы рукавом халата.
В детской горел ночник, отбрасывая длинные тени. Паша метался по подушке, сбивая одеяло. Его щеки пылали нездоровым румянцем, губы пересохли. Татьяна приложила ладонь к его лбу и испуганно отдернула руку — он был как раскаленная печка. Температура снова поползла вверх, несмотря на все лекарства.
— Сейчас, маленький, сейчас, — зашептала она, хватая бутылочку с водой. — Папа… папа уехал по делам. Мы сами. Мы сильные.
Она поила сына, придерживая его тяжелую, горячую голову, а в голове билась только одна мысль: он ушел. Он действительно ушел. Он выбрал менять колесо на машине бывшей жены, зная, что его собственный ребенок горит в лихорадке. И это осознание было страшнее любой температуры. Это был конец. Не громкий, без битья тарелок, а тихий и необратимый, как остановка сердца.
Татьяна посмотрела на часы. Два часа ночи. Впереди была долгая, бесконечная ночь один на один с болезнью. И она знала, что эту ночь она запомнит навсегда. Как и то, что ключи Виктора, запасная связка, так и остались лежать на тумбочке в прихожей, забытые им в спешке. Он забрал только ключи от машины.
Звук мотора отъезжающей машины за окном растаял в ночной тишине, оставив Татьяну наедине с гудением холодильника и тяжелым, прерывистым дыханием сына. Она стояла посреди комнаты, сжимая в руке мокрое полотенце, и чувствовала, как внутри неё разрастается огромная, ледяная пустота. Это не было обидой. Обида — чувство живое, горячее, требующее выхода. А то, что испытывала она сейчас, было похоже на смерть какого-то важного органа, отвечающего за надежду.
— Мам… больно… — Паша снова заметался на кровати, сбивая простынь в комок. Его маленькое тело выгнулось дугой.
Татьяна метнулась к кровати. Жар исходил от ребенка волнами, словно от открытой печки. Она прикоснулась губами к его лбу — он был сухим и горячим, как раскаленный камень. Градусник, забытый на тумбочке, показывал страшные цифры, к которым страшно даже прикасаться взглядом.
— Тише, маленький, тише, — шептала она, пытаясь перевернуть сына на бок, чтобы обтереть спину уксусной водой.
Паша был тяжелым. Обмякшее в лихорадке тело казалось налитым свинцом. Одной рукой Татьяна держала его плечо, другой пыталась намочить марлю в миске. Вода плеснула на пол, намочив край ковра. Паша захныкал, пытаясь вырваться из её рук, ему было неприятно, холодно и страшно.
— Где папа? — простонал он, открывая мутные, блестящие глаза. — Папа обещал машинку починить… Позови папу…
Эти слова ударили Татьяну сильнее, чем могла бы ударить любая пощечина.
— Папа… занят, сынок. Папа работает, — соврала она, чувствуя, как язык немеет от этой лжи. — Спи. Я с тобой.
Она продолжала обтирать его, механически, раз за разом, смачивая ткань и проводя по пылающей коже. Сгибы локтей, под коленями, шея. Паша дрожал, его зубы стучали о край стакана с водой, который она пыталась поднести к его рту. Ей не хватало третьей руки. Ей не хватало силы, чтобы поднять его и перестелить пропитанную потом простыню. Ей не хватало голоса, чтобы успокоить.
В какой-то момент, когда она пыталась вытащить из-под него мокрую подушку, спину прострелило острой болью. Татьяна охнула, оседая на пол рядом с кроватью. Она сидела на коленях, уткнувшись лбом в матрас, и слушала, как тикают часы в коридоре. Тик-так. Тик-так. Каждая секунда отмеряла время, которое Виктор тратил на то, чтобы крутить гайки на чужой машине.
«Он ведь знал, — думала она, глядя на пятно света от ночника на стене. — Он видел, как меня трясет. Он слышал, как стонет Пашка. И всё равно ушел. Не потому, что там смертельная опасность. А потому, что там — Лариса. Его «настоящая» семья, где он чувствует себя рыцарем. А здесь — быт. Грязные пеленки, запах лекарств, уставшая жена в растянутой футболке. Мы для него — не тыл. Мы — обременение».
Прошел час. Потом еще один. К четырем утра температура начала спадать. Паша перестал метаться, его дыхание выровнялось, на лбу выступила испарина. Он заснул — глубоко и крепко, как спят люди, пережившие кризис.
Татьяна с трудом поднялась с пола. Ноги затекли, голова кружилась от усталости и напряжения. Она вышла на кухню, налила себе воды прямо из-под крана и жадно выпила. Вода была холодной, с привкусом хлорки и железа, но она казалась самой вкусной на свете.
В кухне было тихо. Слишком тихо для квартиры, где живет семья. Татьяна посмотрела на телефон, лежащий на столе. Экран был черным. Ни звонка. Ни сообщения: «Как Паша?», «Я скоро», «Прости». Ничего. Виктор был занят. Он спасал. Он был героем в чьей-то другой истории.
Она подошла к окну. Двор был пуст, фонари освещали мокрый асфальт и припаркованные машины. Место Виктора пустовало. Как пустовало и его место в этой квартире.
Взгляд Татьяны упал на ящик с инструментами, который Виктор впопыхах бросил у входа, забрав только самое необходимое. Рядом на тумбочке, сиротливо свернувшись кольцами, лежала его связка ключей. Он забыл её. В той спешке, с которой он бежал от проблем собственного ребенка к проблемам бывшей жены, он просто оставил ключи дома.
Татьяна взяла связку в руки. Металл был холодным. Брелок в виде маленького поршня — подарок Ларисы на какой-то давний праздник, который он так и не снял. «На удачу», — говорил он.
Она медленно прошла к входной двери. В голове было кристально ясно. Исчезли сомнения, исчез страх остаться одной, исчезла даже злость. Осталась только брезгливость. Как будто она долго жила в комнате с неприятным запахом, привыкла к нему, а теперь вдруг открыла окно и поняла, чем дышала все эти годы.
— Ты сделал выбор, Витя, — прошептала она, глядя на глазок двери. — Ты выбрал быть там. Значит, будь там до конца.
Она вставила ключ Виктора в замочную скважину изнутри. Повернула его два раза. Щелк-щелк. Ригели замка плотно вошли в пазы. Теперь открыть дверь снаружи вторым комплектом было невозможно — ключ, вставленный изнутри, блокировал механизм.
Но этого ей показалось мало. Она посмотрела на массивную ночную задвижку — толстый металлический засов, который они установили сразу после переезда, но почти никогда не пользовались. Виктор тогда шутил: «Мой дом — моя крепость».
Татьяна подняла руку и с усилием, преодолевая сопротивление тугого механизма, повернула рычаг задвижки. Раздался тяжелый, лязгающий звук, похожий на выстрел. Металлический штырь намертво заблокировал дверь.
Теперь в эту квартиру можно было попасть, только если выпилить дверь болгаркой.
Татьяна прислонилась спиной к холодной стали двери и закрыла глаза. Она чувствовала себя странно. Не было слез, не было истерики. Было ощущение выполненной тяжелой работы. Как будто она вынесла из дома мешок с мусором, который давно вонял, но всё было жалко выбросить — вдруг пригодится.
Она вернулась в детскую, поправила одеяло на спящем сыне и легла рядом, прямо поверх покрывала, свернувшись калачиком. Впервые за эту ночь ей стало спокойно. В квартире больше не было лишнего человека. Был только она и её сын. И этого было достаточно.
Телефон на кухне коротко пискнул — пришло сообщение. Но Татьяна даже не шевельнулась. Ей было всё равно, что напишет «бесплатный автосервис». Абонент был временно недоступен. И, скорее всего, навсегда.
До места, где застряла Лариса, Виктор добрался за сорок минут. Всё это время он гнал старенькую «Тойоту», нарушая скоростной режим, и чувствовал себя героем боевика, спешащим на помощь. Мысли о горячем лбу Пашки и стеклянном взгляде Татьяны он старательно запихивал в самый дальний угол сознания, прикрывая их удобным убеждением: «Я мужчина, я решаю проблемы. Там истерика, а тут реальная беда».
Серебристый кроссовер бывшей жены стоял на обочине, мигая «аварийкой». Сама Лариса сидела внутри, в тепле, уткнувшись в телефон. Увидев подъехавшего Виктора, она даже не вышла сразу — лишь опустила стекло, когда он подошел.
— Ну наконец-то, Вить! — в её голосе не было ни страха, ни слез, о которых она говорила по телефону. Только раздражение, как у клиента, которому долго не несут заказ в ресторане. — Я тут околела уже. Ты чего так долго? Я же говорила — страшно, темно.
Виктор огляделся. Трасса была освещена фонарями, мимо редко проезжали машины. Никакой угрозы жизни, кроме спущенного заднего колеса, не наблюдалось.
— Пробки на выезде, Лар. Ну, показывай, что тут у нас, — он старался говорить бодро, по-мужски уверенно, ожидая увидеть как минимум разорванную в клочья шину.
Но колесо было просто спущено. Обычный прокол. Никакой катастрофы. Виктор молча достал домкрат.
— Ты только аккуратнее, диски новые, не поцарапай, — Лариса наконец вышла из машины. На ней была легкая куртка и дорогие кроссовки, которые она явно боялась испачкать. Она стояла в стороне, брезгливо морщась от летящей с дороги грязи, пока Виктор, кряхтя, устанавливал домкрат в грязную жижу на обочине.
Он работал молча. Холодный ветер забирался под куртку, пальцы коченели от ледяного металла баллонного ключа. Грязь летела на джинсы, на рукава. Но в этом грязном труде он чувствовал странное удовлетворение. Он был нужен. Не то что дома, где от него требовалось только держать градусник и слушать нытье. Здесь он совершал поступок.
— А я тебе говорила, что этот шиномонтаж у дома — дрянь, — вещала Лариса над его ухом, пока он срывал прикипевшие гайки. — Вот, пожалуйста. Слушай, а ты Кирилла когда заберешь на выходные? Мне надо уехать будет.
Виктор вытер пот со лба тыльной стороной грязной ладони, оставляя на лице черную полосу.
— Лар, у меня Пашка заболел. Сильно. Температура под сорок. Я сейчас-то еле вырвался, Таня там с ума сходит.
Лариса фыркнула, поправляя прическу.
— Ой, да ладно тебе. У всех дети болеют. Таня твоя просто внимания требует, знает она, как тобой крутить. А Кириллу отец нужен. Ты же не хочешь, чтобы он подумал, что ты его на новую семью променял?
Виктор промолчал, налегая на ключ. Ему хотелось возразить, сказать, что он никого не менял, что он просто разрывается на части, но сил на споры не было. Через двадцать минут колесо стояло на месте. Он закинул пробитое в багажник её машины, вытер руки ветошью, которая стала черной от мазута, и выпрямился, ожидая заслуженной благодарности. Спина гудела, колени промокли.
— Ну всё, хозяйка, принимай работу, — он попытался улыбнуться. — Лар, слушай, я промерз до костей. Может, доедем до тебя? Тут же дача твоя рядом, пять километров. Кофе нальешь, хоть руки помою нормально. А то меня Таня в таком виде на порог не пустит.
Лариса посмотрела на него странным, оценивающим взглядом. В её глазах промелькнуло что-то похожее на скуку пополам с брезгливостью.
— Ну поехали, — неохотно бросила она. — Только давай быстрее, я спать хочу.
Они доехали до коттеджного поселка колонной. Виктор ехал сзади, глядя на красные габариты «Лексуса», и представлял, как сейчас зайдет в теплый дом, выпьет горячего, может быть, Лариса предложит ему бутерброд. Он чувствовал, что заслужил это. Он ведь спас её.
У высоких кованых ворот Лариса вышла из машины, но ворота открывать не стала. Виктор тоже выбрался из своей «Тойоты», ежась от утренней сырости.
— Спасибо, Вить. Выручил, — она стояла перед калиткой, явно не собираясь приглашать его внутрь. — Ты реально рукастый, не то что нынешние мужики.
— Лар, так пустишь руки помыть? — Виктор шагнул к ней, улыбаясь той самой улыбкой «своего парня», которая когда-то на неё действовала. — И кофе… Я же ради тебя через весь город перся, жену с больным ребенком бросил. Имею я право на чашку кофе?
Лариса вздохнула, доставая сигареты. Щелкнула зажигалка, осветив её равнодушное лицо.
— Вить, не начинай, а? Какой кофе? Время пятый час. Езжай домой. Тебя там жена ждет, ребенок болеет. Ты же сам сказал.
— Да подождет она! — в сердцах воскликнул Виктор. Ему вдруг стало обидно. Он стоял тут, грязный, уставший, сделавший для неё всё, а его держат на улице, как курьера. — Я к тебе как к человеку, Лар. Мы же не чужие люди. Столько лет вместе прожили. Я думал…
Договорить он не успел. Дверь дома открылась, и на крыльцо вышел мужчина. Высокий, плотный, в мягком домашнем халате и тапках на босу ногу. Он зевал, почесывая грудь.
— Лар, ну ты скоро? Кто там? — голос у мужчины был сонный, хозяйский.
Виктор замер с открытым ртом. Он узнал его. Это был Вадим, их общий знакомый, с которым они когда-то, еще в браке с Ларисой, пересекались на днях рождения.
Лариса даже не обернулась к вышедшему. Она смотрела на Виктора с ледяным спокойствием.
— Витя, ты всё перепутал, — сказала она тихо, выпуская струйку дыма ему в лицо. — Ты не муж. Ты бывший муж. Это большая разница. Мне нужен был помощник поменять колесо, потому что Вадик спит, а будить его из-за ерунды я не хотела. Он устает на работе, он деньги зарабатывает, а не гайки крутит.
— Ты… ты использовала меня? — Виктор почувствовал, как к горлу подкатывает ком унижения. — Я к тебе со всей душой, я сына бросил… А ты меня вместо домкрата?
— А ты сам бежишь, Витя, — усмехнулась она, и эта улыбка была страшнее любого оскорбления. — Стоит только пальцем поманить. Тебе нравится играть в спасателя, нравится чувствовать себя незаменимым. Но давай честно: мое место уже занято. Мне нужен муж, а не приходящий помощник с комплексом вины. У Вадима — статус, деньги и спокойствие. А у тебя — только золотые руки и вечные проблемы с твоей истеричкой.
С крыльца раздался голос Вадима: — Лара! Холодно же, иди в дом!
— Иду, котик! — крикнула она, мгновенно меняя тон на ласковый. Потом снова повернулась к Виктору, и взгляд её стал стальным. — Всё, Вить. Спасибо за колесо. Денег я тебе не предлагаю, ты же гордый, не возьмешь. Езжай к Тане. И не приезжай больше без звонка, это неприлично.
Она развернулась и вошла в калитку, захлопнув её прямо перед его носом. Щелкнул электронный замок. Виктор остался стоять на улице, в грязи, рядом со своей ржавой «Тойотой». За высоким забором слышался смех, потом хлопнула входная дверь дома.
Тишина. Только лай собаки где-то вдалеке.
Виктор смотрел на закрытую калитку и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Глухо, больно, с мясом. Он думал, что он — рыцарь на двух фронтах. А оказался просто бесплатным приложением к домкрату. Грязным, ненужным инструментом, который использовали и бросили за порог, чтобы не пачкать чистый пол.
Он медленно сел в машину. Руки тряслись так, что он не сразу попал ключом в замок зажигания. В салоне пахло старым пластиком и его собственным потом. Он посмотрел на свои ладони — черные от мазута, с въевшейся грязью под ногтями.
— Сука, — выдохнул он, ударив кулаком по рулю. — Какая же ты сука.
Но злился он не на Ларису. Где-то в глубине души, там, где еще оставались крупицы совести, он понимал: он сам приехал. Сам напросился. Сам предал тех, кто его ждал, ради тех, кому он был не нужен.
Он развернул машину и поехал обратно в город. Туда, где его ждала Таня. Она-то поймет. Она простит. Она всегда прощала. Покричит и успокоится. Ему просто нужно домой, в душ, в постель. Сказать, что он устал, что он ошибся. Таня добрая. Таня своя.
Он давил на газ, убегая от унижения, но еще не зная, что самое страшное унижение ждет его не здесь, у чужого богатого дома, а там, где он считал себя хозяином.
Подъезд встретил Виктора запахом жареной картошки и сырости. Пять утра — самое мерзкое время, когда город уже не спит, но ещё и не проснулся. Лампочка на этаже мигала, отбрасывая дерганые тени на облупленные стены. Виктор поднимался тяжело, наступая на каждую ступеньку всей подошвой, как старик. Грязные руки он спрятал в карманы куртки, чтобы не пачкать перила. Мазут под ногтями казался несмываемым клеймом.
В голове крутилась одна мысль: душ. Горячий, долгий душ, чтобы смыть с себя эту ночь, унизительный взгляд Ларисы и холодный ветер трассы. А потом он просто упадет в кровать. С Таней он поговорит потом. Днём. Или вечером. Куда она денется? Покричит, поплачет на кухне, а он обнимет её, скажет, что устал, что делал это ради сына, и она растает. Она всегда так делала. Это был привычный, годами отработанный сценарий.
Он подошел к родной двери, обшитой дерматином, который местами уже потрескался. Достал ключ. Рука дрогнула, металл царапнул по накладке замка. Виктор глубоко вздохнул, вставил ключ в скважину и попытался повернуть.
Ключ вошел мягко, но не повернулся ни на миллиметр.
Виктор нахмурился. Подергал ручку, надавил плечом на дверь, снова налег на ключ. Бесполезно. Механизм словно застыл. Он вытащил ключ, дунул в скважину, вставил снова. Тот же результат. С обратной стороны в замке торчал другой ключ, блокируя поворот.
— Тань! — негромко позвал он, прислонившись лбом к холодной обивке. — Тань, я пришел. Открой, ключ не поворачивается. Ты, наверное, изнутри закрылась и забыла вытащить.
Тишина. Только гул лифта где-то на верхних этажах.
Виктор почувствовал, как внутри начинает закипать раздражение. Он устал, он хотел есть, он чувствовал себя оплеванным, а теперь еще должен стоять под собственной дверью, как школьник.
— Таня! — он стукнул кулаком по косяку. — Хватит играть в обиженку. Я слышу, что ты не спишь. Открой дверь!
За дверью послышались шаги. Легкие, шаркающие. Потом щелчок глазка.
— Уходи, Витя, — голос жены прозвучал глухо, словно из бочки, но совершенно спокойно. В нем не было ни истерики, ни слез, ни той привычной жалобной ноты, которую он ожидал услышать. — Я тебя предупреждала.
— Ты с ума сошла? — Виктор опешил. — Какое «уходи»? Это моя квартира! Я здесь прописан! Я отец твоего ребенка! Открой немедленно, я устал как собака!
— Собака знает, кто её хозяин, а ты забыл, — отрезала Татьяна. — Твои вещи я соберу в пакеты и выставлю на лестницу вечером. Заберешь, когда я скажу. А сейчас уходи. Паша только уснул, я не позволю тебе его будить своими пьяными разборками.
— Я не пьяный! — заорал Виктор, забыв про соседей. — Я колесо менял! Я грязный, я замерз! Ты что, совсем озверела? У ребенка температура, а ты отца на порог не пускаешь?
— У ребенка была температура ночью, Витя. Когда ты уехал к другой женщине, — голос Татьяны стал жестче, в нем зазвенел металл. — Я справилась сама. Я сбила жар, я поменяла белье, я успокоила сына, который звал папу. А папа в это время был «автосервисом». Вот и езжай туда, где ты нужен. Твое место там.
Виктор ударил ногой в дверь. Глухой удар разнесся по гулкому подъезду.
— Лариса меня выгнала! — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. — Я ей помог, а она… она даже чаю не налила! Я к тебе приехал, дура! Домой!
За дверью повисла пауза. Виктор слышал, как Татьяна тяжело вздохнула.
— Вот оно что, — произнесла она с каким-то брезгливым удивлением. — Значит, ты вернулся не потому, что соскучился или переживал за Пашу. А потому, что тебя там пнули под зад. Ты приполз сюда зализывать раны, потому что там не подали. Знаешь, Витя, это даже хуже, чем если бы ты остался у неё. Ты не мужик. Ты перекати-поле.
— Танька, открой, я замок выломаю! — Виктор схватился за ручку и начал яростно дергать её, надеясь, что хлипкий механизм поддастся.
— Попробуй, — равнодушно отозвалась жена. — Я закрыла на задвижку. Ту самую, которую ты ставил «от воров». Теперь она работает от тебя. И, Витя… Если ты сейчас не уйдешь, я вызову наряд. Не посмотрю, что ты отец. Скажу, что ломится пьяный дебошир. У меня ребенок больной, мне поверят.
— Ты не посмеешь, — прошипел он, но руку с ручки убрал. Он знал этот тон. Татьяна редко говорила так, но если говорила — делала. Однажды она выкинула с балкона его любимый спиннинг, когда он забыл забрать Пашу из сада.
— Посмею. Ты свой выбор сделал в два часа ночи. Ты вышел за порог и закрыл за собой дверь. Всё. Обратной дороги нет. Ключи от машины у тебя есть? Вот и живи в машине. Или езжай к маме. Или к Ларисе под забор скулить. Мне всё равно.
Щелкнул выключатель в прихожей — Татьяна выключила свет. Полоска света под дверью исчезла. Она ушла в комнату.
Виктор остался стоять в полумраке лестничной клетки. Он прижался ухом к двери, надеясь услышать хоть что-то — всхлип, шаги, сомнение. Но квартира молчала. Она была неприступной крепостью, в которой больше не было для него места.
Он медленно сполз по стене вниз и сел на грязную бетонную ступеньку. Ноги гудели, спина ныла. Он посмотрел на свои руки — черные, в ссадинах и мазуте.
Снизу хлопнула дверь подъезда, кто-то вышел выгуливать собаку. Лифт зашумел, поехал вниз. Обычная жизнь обычного дома шла своим чередом. Люди просыпались, варили кофе, собирали детей в школу. А он, Виктор, сидел на полу между четвертым и пятым этажом, зажатый между двумя закрытыми дверями.
В одной двери его использовали как бесплатную рабочую силу и выставили вон, потому что там был другой хозяин. В другой двери его любили, ждали и терпели, но он сам, своими руками, сломал этот замок.
Он сунул руку в карман, нащупал телефон. Экран мигнул — 5% зарядки. Ни одного пропущенного от Тани. Ни одного сообщения.
Виктор закрыл глаза и откинул голову назад, ударившись затылком о стену.
— Доигрался, спасатель хренов, — прошептал он в пустоту.
Из квартиры донесся приглушенный детский кашель. Потом звук шагов — Татьяна подошла к ребенку. Жизнь там продолжалась. Без него. Ему оставалось только встать и уйти в холодное утро, в никуда, унося на руках грязь чужого колеса и тяжесть собственного предательства…
