Лена стояла у калитки с двумя чемоданами, с сумкой через плечо и с верёвкой в руке. На верёвке сидела собака. Большая, чёрная, лохматая, как стог, в который кто-то ради шутки сунул два блестящих глаза.
На груди у неё белела звёздочка, неровная, будто мелом нарисованная ребёнком. Собака сидела смирно, только уши прижала и смотрела на Петра Игнатьевича снизу вверх – внимательно, без страха, но с каким-то пониманием, как смотрят на грозу, которая пройдёт.
А за Лениной спиной стоял Мишка. Семь лет, худенький, стриженный под машинку, в курточке не по погоде – август, жара, а он в курточке. Стоял, вцепившись в мамину сумку, и молчал.
– Эту собаку в дом не пущу! – кричал Пётр Игнатьевич Сомов так, что с берёзы у калитки снялись разом все галки и, ругаясь, полетели за огороды. – Слышишь, Ленка? Не пущу! Хоть ты тут ляг поперёк дороги!
– Папа, – сказала Лена устало. – Папа, ну куда я её дену? Мы с ней четыреста километров ехали. На электричке, на автобусе…
– А мне какое дело, на чём ты ехала! – отрезал отец. – Ты меня спросила, когда её заводила? Ты меня вообще когда о чём спрашивала? Замуж пошла – не спросила. Из дому уехала – не спросила. А теперь явилась – здрасьте, пожалуйста, – и ещё зверюгу притащила! Нет у меня для неё места!
– Петя! – В дверях показалась мать, Галина Степановна, маленькая, круглая, в фартуке, с руками в муке. – Петя, ты что орёшь-то на всю деревню? Дочка приехала! Внук приехал! А ты их у калитки держишь, как цыган на базаре!
– Дочка пусть заходит, – буркнул отец. – И внук пусть заходит. А это, – он ткнул пальцем в собаку, – это пусть идёт откуда пришла.
– Она пришла из Твери, – сказала Лена. – С нами.
– Вот пусть в Тверь и идёт!
– Петя, – Галина Степановна вытерла руки о фартук и спустилась с крыльца. – Петенька. Да пусть она хоть в сарае поживёт. Не в доме. В сарае. Там сено, там ей хорошо будет. А?
Пётр Игнатьевич засопел. Он всегда сопел, когда проигрывал, – это Лена с детства знала. Нос у него был крупный, мясистый, и сопел он им громко, как кузнечные меха.
– В сарае, – сказал он наконец. – Только в сарае. На верёвке. И чтоб ни ногой в дом. Ни лапой! Увижу в сенях – сам вывезу в лес. Понятно?
– Понятно, – сказала Лена.
– И чтоб кур не трогала!
– Не тронет.
– И чтоб по огороду не шлялась!
– Не будет.
– И чтоб не выла по ночам!
– Папа…
– Всё! – Пётр Игнатьевич махнул рукой, повернулся и ушёл за дом, в мастерскую, где у него всегда что-то стучало, звенело и пахло соляркой.
Галина Степановна обняла Лену. Потом присела перед Мишкой, заглянула ему в лицо.
– Мишенька. Внучок. Здравствуй, родной. Не узнаёшь бабушку? Ты у нас последний раз вот такусенький был.
Мишка посмотрел на неё. Глаза у него были серые, большие, серьёзные, не по-детски тихие. И ничего не сказал.
– Мам, – тихо сказала Лена. – Он не говорит. Я тебе по телефону рассказывала.
– Ах, да, да… – Галина Степановна погладила внука по стриженой голове. – Ничего, Мишенька. Ничего. У бабушки заговоришь. У бабушки все говорят.
Мишка отпустил мамину сумку, подошёл к собаке и обнял её за шею. И что-то шепнул ей в самое ухо. Так тихо, что никто, кроме собаки, не услышал.
Собака лизнула его в щёку.
Деревня называлась Сомовка – не потому, что Сомовы её основали, а потому, что в речке Мологжанке, что текла за огородами, водились когда-то сомы, огромные, усатые, по пуду весом. Сомов теперь не осталось, а Сомовы остались.
Пётр Игнатьевич был из коренных, всю жизнь здесь прожил. Сорок лет механизатором в совхозе, на всех тракторах, какие только были, от «Беларуси» до «Кировца». Руки у него были такие, что любую железяку понимали, как живую.
К нему со всей округи несли: у кого мотоблок заглох, у кого бензопила, у кого холодильник. Чинил всё. Денег не брал – брал спасибо, а если уж очень навязывали, то бутылку. Бутылки не пил, ставил в погреб. Там у него их скопилось штук сорок.
– На поминки мне, – говорил. – Чтоб вам не тратиться.
Характер у Петра Игнатьевича был – как у старого трактора: заведётся с трудом, а уж если завёлся – не остановишь. Упрямый, прямой, гордый. Сказал – как отрезал. В деревне так и говорили: «Сомов сказал – Сомов сделал». Мог наорать так, что стёкла дрожали. А мог и последнюю рубаху отдать, только не при людях, а тишком, ночью, чтоб никто не видел.
Лену он любил. Любил так, как только такие мужики и умеют любить: молча, сурово. Когда она маленькая болела – сидел ночами у кровати, не спал, а утром шёл на работу злой, как чёрт, и никто не знал почему.
Когда она в школе на олимпиаде по математике в области первое место взяла – он ей ничего не сказал, только хмыкнул. А потом Галина Степановна нашла у него в тракторе, в бардачке, вырезку из районной газеты с Лениной фотографией. Вырезку он там двенадцать лет возил.
А потом Лена уехала в Тверь, в институт. А потом привезла жениха.
Игорь был городской, гладкий, в светлых брюках, с часами на золотом браслете. Говорил быстро, улыбался много, руку жал мягко, как дохлую рыбу подавал. Пётр Игнатьевич посмотрел на него один вечер и сказал Лене за сараем:
– Не пара он тебе. Пустой. Как орех без ядра.
– Папа, ты его не знаешь!
– Мне и знать не надо. Я на людей сорок лет смотрю. Этот тебя бросит.
– Не бросит! Он меня любит!
– Любит он себя. А тебя – пока удобно.
Лена тогда хлопнула дверью, уехала той же ночью и девять лет в Сомовку почти не приезжала. Раз в год, на мамин день рождения, на один денёк. С отцом не разговаривала. Он с ней – тоже. Сидели за одним столом и молчали, как два пня.
А Игорь её бросил. Как отец и говорил. Бросил через девять лет, ушёл к молоденькой, из своей же фирмы. Квартиру, которую они в ипотеку брали, продали, деньги поделили – Лене досталось так, что едва долги закрыть. С работы её сократили той же весной. Снимала однушку на окраине, перебивалась. А Мишка…
Мишка перестал говорить в тот вечер, когда папа уходил. Он стоял в коридоре и смотрел, как папа собирает чемодан. Папа торопился, ругался, что-то швырял. Мама плакала на кухне. Мишка спросил: «Пап, ты куда?» Папа не ответил. Застегнул чемодан, надел куртку и вышел. Даже не обернулся. Дверь хлопнула.
Мишка стоял в коридоре ещё долго. А потом пошёл в свою комнату, лёг на кровать лицом к стене. И с тех пор – ни слова. Год уже.
Врачи говорили: пройдёт. Стресс, говорили, у детей бывает. Надо время, надо покой, надо, чтобы ребёнок почувствовал себя в безопасности. А какая тут безопасность, когда мама каждый вечер считает на кухне деньги и плачет, думая, что он спит?
А Тучку Лена нашла в январе. Возвращалась поздно с подработки – мыла полы в торговом центре, – а у подъезда, в сугробе, лежит что-то чёрное. Подумала – мешок с мусором. А мешок поднял голову и посмотрел на неё. Молодая собака, почти щенок, худая, как вешалка, лапа порезана, на шее – обрывок верёвки. Видно, привязали где-то и бросили, а она оборвалась и пришла.
Лена постояла над ней. Подумала: куда мне ещё? Самим есть нечего. А потом вспомнила, как отец однажды зимой принёс домой замерзающего снегиря – за пазухой, в огромной своей ладони, – и три дня отпаивал его тёплой водой из ложки. И сказал тогда маленькой Лене: «Живое, дочка, мимо не проходят. Грех».
Лена завела собаку в подъезд. Потом в квартиру.
А утром, когда она проснулась, увидела: Мишка сидит на полу возле собаки, гладит её по чёрной голове и что-то шепчет. Губы шевелятся. Шепчет! Первый раз за полгода!
Лена подкралась поближе, затаила дыхание.
– …ты как тучка, – шептал Мишка. – Чёрная и лохматая. Будешь Тучка. Хорошо? Ты не бойся. Я тебя никому не отдам.
Лена ушла на кухню, села на табуретку и плакала полчаса. Но уже по-другому. Не от горя.
С тех пор Мишка разговаривал только с Тучкой. Шёпотом, в самое ухо. С мамой, с врачами, с воспитательницей – нет. А с Тучкой – да. И Лена знала: если отнять у него собаку – отнимет последнюю ниточку.
Поэтому и везла её четыреста километров. Потому что денег на квартиру больше не было, и ехать было некуда, кроме как в Сомовку, к отцу. С повинной головой.
А отец сказал: «Эту собаку в дом не пущу».
Тучка поселилась в сарае. Пётр Игнатьевич сам привязал её там к столбу – на толстую верёвку, узлом таким, что никакая собака не развяжет, морской, как он говорил, хотя моря в жизни не видал. Галина Степановна постелила ей старое ватное одеяло на сено, поставила миску с водой, миску с кашей. Мишка сидел рядом.
Мишка вообще из сарая почти не выходил. С утра до вечера там. Приходил только поесть, и то бабушке приходилось звать по три раза. Сидел на сене, обнимал Тучку, шептал ей что-то. Строил из чурочек домики. Рисовал палочкой на земляном полу. Однажды Галина Степановна заглянула – а Мишка спит, свернувшись калачиком, у Тучки под боком, и Тучка лежит не шелохнётся, только ухом поводит, чтоб мухи мальчика не кусали.
– Петя, – сказала Галина Степановна вечером. – Петя, ну разреши ты её в дом. Внук же в сарае ночевать скоро начнёт.
– Не разрешу, – сказал Пётр Игнатьевич, не отрываясь от газеты. – Сказал – не пущу, значит, не пущу.
– Да что тебе, жалко?
– Не жалко. Порядок. Собака должна во дворе жить. Двор стеречь. А в доме ей делать нечего. От неё шерсть, грязь, блохи. Дух псиный. Ты что, хочешь, чтоб у нас в избе псиной воняло, как у Митяя?
– У Митяя не от собаки воняет, а от самого Митяя, – сказала Галина Степановна. – Он в баню раз в месяц ходит.
– Всё одно! – Пётр Игнатьевич перевернул газету. – Ленка тоже хороша. Приехала, с дитём, без копейки, – а собаку тащит. Нет чтоб подумать. Она никогда не думает. Всю жизнь – сперва сделает, потом думает. Замуж пошла – не подумала. Вот и получила. Я ей говорил!
– Петя, – тихо сказала Галина Степановна. – Не надо. Она и так себя поедом ест. Не добивай ты её.
Пётр Игнатьевич засопел и ничего не ответил. Но газету читать перестал. Смотрел поверх неё в окно, на сарай. Там, в щели между досками, горел свет – Лена провела туда переноску, чтобы Мишке не темно было.
С Тучкой у Петра Игнатьевича война шла молчаливая, но упорная.
На третий день Тучка отвязалась. Как – никто не понял. Узел был цел, верёвка цела, а собака – на свободе. Пётр Игнатьевич вышел утром во двор – а Тучка сидит у крыльца. Сидит и смотрит на него. И хвостом по земле: тук-тук-тук.
– Это ещё что такое?! – взревел Пётр Игнатьевич. – А ну в сарай! Кому сказал!
Тучка встала и пошла в сарай. Сама. Не торопясь, с достоинством. У двери обернулась – посмотрела на него через плечо – и зашла.
Пётр Игнатьевич привязал её снова. Двойным узлом.
А на седьмой день Тучка утащила его кепку. Кепка у Петра Игнатьевича была старая, клетчатая, засаленная, вечная – он в ней лет двадцать ходил, ещё с совхозных времён. Снял её на минутку, положил на чурбак, пока дрова в сарае колол, – и нет кепки. Оглянулся – а Тучка стоит, кепка у неё в зубах, и хвост ходуном ходит.
– Отдай! – заорал Пётр Игнатьевич. – Отдай, паразитка!
Тучка отступила вглубь сарая. Пётр Игнатьевич – за ней. Тучка – за поленницу. Пётр Игнатьевич – туда. Тучка – на сено. Пётр Игнатьевич полез на сено, провалился по пояс, запутался, чертыхаясь, а Тучка остановилась, поглядела на него – и положила кепку.
Пётр Игнатьевич выбрался из сена весь в трухе, красный, злой, схватил кепку и хотел уже заорать что-нибудь такое, чтоб на всю деревню, – и вдруг услышал.
Смех.
Тихий, сдавленный, детский смех. Из угла сарая.
Мишка сидел на корточках за бочкой и смеялся. Зажимал рот обеими ладонями, а всё равно смеялся, так что плечи тряслись.
Пётр Игнатьевич замер. Посмотрел на внука. Внук – на него. И сразу перестал смеяться, опустил глаза, съёжился, будто ждал, что его сейчас ударят.
Пётр Игнатьевич постоял. Отряхнул кепку о колено. Надел её. И сказал – не громко, неожиданно даже для себя самого:
– Ловкая у тебя собака, Михаил. Вёрткая. Как угорь.
И вышел.
А вечером, когда Галина Степановна мыла посуду, сказал ей тихо, в спину:
– Галь. Мишка-то смеялся сегодня.
– Да ну? – обернулась Галина Степановна. – Над чем?
– Надо мной, – сказал Пётр Игнатьевич. И вдруг хмыкнул. – Надо мной, старым дураком. Как я в сене барахтался.
И ушёл курить на веранду.
Сосед Сомовых, дед Митяй – Дмитрий Прохорович Кулёмин, – был человек особенный. Маленький, сухонький, юркий, с редкой бородёнкой клинышком и глазками, как буравчики. Всю жизнь проработал в совхозе кладовщиком, и все сорок лет его подозревали, что ворует, и ни разу не поймали.
Теперь был на пенсии и жил тем, что знал всё про всех. С Петром Игнатьевичем они дружили шестьдесят лет, с первого класса, и все шестьдесят лет ругались.
– Петька! – кричал Митяй через забор. – Слыхал, у тебя зверь завёлся?
– Не твоё дело.
– Как не моё? Вся деревня гудит! Сомов, говорят, собаку в сарай посадил! Сомов, который на моего Полкана в восемьдесят шестом году с вилами кидался!
– Твой Полкан у меня гуся задавил.
– Не задавил, а придушил маленько. Гусь потом ещё три года жил.
– Хромой!
– Хромой, а жил! – Митяй облокотился на забор. – Слушай, Петро. Ты чего на собаку взъелся? Хорошая ведь собака. Смирная. Я вчера мимо шёл – она мне хвостом виляла. А на тебя, я слыхал, рычит?
– Не рычит, – буркнул Пётр Игнатьевич. – Кепки ворует.
Митяй залился смехом так, что закашлялся.
– Кепки! Ой, не могу! Правильно ворует! Эту кепку давно пора было на огородное пугало! Молодец собака, соображает!
– Иди ты, Митяй, знаешь куда…
– Знаю, Петя, знаю. Я туда шестьдесят лет хожу по твоей милости, дорогу выучил. – Митяй перестал смеяться, глаза стали серьёзные. – А внук-то у тебя, я гляжу, молчун. Бабы говорят – немой?
– Не немой, – резко сказал Пётр Игнатьевич. – Говорить может. Не хочет.
– Отчего?
Пётр Игнатьевич помолчал. Потом сказал глухо:
– Отец у него сволочь. Бросил их. Вот мальчонка и замолчал.
Митяй покачал головой.
– Эх, дети-дети… Им-то за что…
– Собаке вот шепчет что-то. Ленка говорит, только с ней и шепчет.
– Ну вот, – сказал Митяй. – А ты её в сарай. Да на верёвку. Ты, Петя, сам-то подумай: кто ему теперь ближе всех? Ты? Ты для него – чужой дед, который орёт. Мамка – плачет. А собака – она ему и отец, и мать, и дружок. Ты у него собаку-то не отнимай. Пожалеешь.
Пётр Игнатьевич ничего не ответил. Повернулся и ушёл в мастерскую. И стучал там молотком до самой ночи – так, что Галина Степановна дважды выходила спрашивать, не случилось ли чего.
А на шестнадцатый день всё и взорвалось.
Тучка вырыла яму в огурцах.
Огурцы у Петра Игнатьевича были гордостью. Не простые огурцы – он их каждый год на районной выставке показывал, и каждый год брал грамоту. Семена у него были свои, особые, от матери ещё, «сомовские», как он их называл: мелкие, хрусткие, в пупырышках, с таким духом, что с огорода было слышно. Грядка – высокая, тёплая, на навозе, обнесённая досочками, укрытая плёнкой. Он с неё пылинки сдувал.
А Тучка в то утро вылезла из ошейника – видно, тренировалась. Никто не видел, как она выбралась. Только когда Пётр Игнатьевич вышел в огород полить, увидел: плёнка сорвана, досочки разворочены, а посреди грядки – яма. Глубокая, аж до навоза. И огуречные плети вокруг – выдернутые, разбросанные, поломанные. А Тучка стоит рядом, вся в земле по уши, и хвостом виляет.
Что тут было – Сомовка потом неделю вспоминала.
Пётр Игнатьевич заорал так, что Митяй за забором ведро уронил. Схватил черенок от лопаты и кинулся на Тучку. Тучка отскочила, но не убежала – встала за кустом смородины, пригнулась.
– Ах ты, тварь! Ах ты, нечисть лохматая! Я тебя сейчас… Я тебя…
Из дома выбежала Лена. Из сарая – Мишка. Из-за угла – Галина Степановна.
– Папа! Папа, не надо!
– Не надо?! – Пётр Игнатьевич развернулся к дочери, лицо багровое, жилы на шее вздулись. – Не надо?! Ты погляди, что она наделала! Ты погляди! Я эти огурцы растил! Мать моя растила! А она – в один час! Всё! Хватит! Завтра же вывезу её! В лес! На трассу! Куда подальше! Чтоб духу её тут не было!
– Папа, ну она же не нарочно…
– Не нарочно?! – Отец швырнул черенок в сторону. – Всё у тебя не нарочно! И замуж ты не нарочно! И дитё без отца не нарочно! И на шею к нам села не нарочно! Всю жизнь ты, Ленка, делаешь, что хочешь, а потом – «не нарочно»! А расхлёбывать – мне!
Лена побелела. Стояла посреди огорода и смотрела на отца – и губы у неё дрожали.
– Вот как, – сказала она тихо. – Вот, значит, как. На шею села. Я так и знала. Девять лет ты этого ждал. Девять лет ждал, когда я приползу, чтоб сказать: «Я же говорил». Ну вот, говори. Радуйся. Прав ты был, папа. Во всём прав. Как всегда.
– Лена… – начала Галина Степановна.
– Нет, мама. Пусть. Пусть скажет. – Лена повернулась к отцу, и глаза её, серые, как у Мишки, горели сухим, страшным огнём. – Ты ведь меня тогда не отпустил. Ты меня выгнал. Сказал: «Уйдёшь с ним – не дочь ты мне». Помнишь? Сказал! Я ночью уезжала, а ты даже не вышел! А я на остановке до утра сидела, ждала, что ты придёшь. Думала – придёт, остановит. А ты не пришёл!
Пётр Игнатьевич открыл рот. И закрыл. Лицо у него стало не багровое, а серое.
– Ленка… – сказал он глухо.
– Не надо! – Лена схватила Мишку за руку. – Не надо ничего. Мы уедем. Завтра же. С собакой. Куда-нибудь. Не пропадём.
И пошла к дому, волоча Мишку за собой. А Мишка оборачивался и смотрел на Тучку. А Тучка стояла за смородиной, вся в земле, и смотрела ему вслед.
Галина Степановна подошла к мужу. Посмотрела на разорённую грядку. Потом на яму. Потом наклонилась и заглянула в неё.
– Петя, – сказала она. – Петя, глянь-ка.
– Не хочу, – сказал Пётр Игнатьевич.
– Глянь, говорю.
Он глянул. На дне ямы, в чёрном навозе, лежал крот. Здоровенный, толстый, бархатный, с розовыми лопатками-лапами. Мёртвый. Придушенный.
– Это ж он у тебя всё лето огурцы подгрызал, – сказала Галина Степановна. – Ты сам жаловался. Корни, говорил, кто-то точит, плети вянут. Капканы ставил. А собака – вот. Поймала.
Пётр Игнатьевич смотрел на крота долго. Потом опустился на корточки у грядки. Взял в руки поломанную огуречную плеть, повертел. Плеть была жёлтая, у корня подгрызенная.
– Галь, – сказал он. – Я ж не про огурцы.
– Я знаю, Петя, – сказала Галина Степановна. – Я знаю.
– Я тогда на остановку ходил, – сказал Пётр Игнатьевич, не глядя на неё. – Под утро. Подошёл. А автобус уже ушёл. Пустая остановка. Постоял и вернулся. Я ж ей не сказал. Гордость, будь она проклята. Девять лет не сказал.
Галина Степановна положила руку ему на плечо.
– Так скажи теперь.
– Не могу, – сказал он. – Не знаю как.
А Тучка вышла из-за смородины. Медленно, осторожно, пригнув голову. Подошла к Петру Игнатьевичу. Постояла. Потом ткнулась носом ему в руку – ту, что держала огуречную плеть. И лизнула.
Он не отдёрнул руку. Но и не погладил.
Ночью никто в доме не спал по-настоящему.
Лена лежала в дальней комнате, с Мишкой, и смотрела в потолок. Думала, куда ехать. Денег – на два билета до Твери и на неделю еды. А дальше? Дальше пустота.
Галина Степановна вздыхала в спальне, ворочалась, шептала молитвы.
А Пётр Игнатьевич сидел на веранде. Курил. Одну за другой, «Приму», которую покупал блоками в автолавке, хотя Галина Степановна двадцать лет его пилила. Сидел в темноте, смотрел на звёзды над сараем и думал.
Думал о том, что сорок лет чинил трактора, а собственную дочь починить не смог. Что сломал её сам – своими руками, своей гордостью, своим «Сомов сказал – Сомов сделал». Что внук его боится. Что жена на него смотрит с жалостью. Что Митяй прав.
Докурил. Сунул окурок в банку из-под кильки, что стояла у него на веранде вместо пепельницы. Банка была полна – окурки торчали из неё, как опята. Пётр Игнатьевич не заметил, что последний окурок лёг криво, не затушенный, прямо на край старого половика, которым был застелен пол веранды.
Он встал, потянулся, пошёл в дом. Лёг рядом с женой. И уснул тяжёлым, мутным сном, какой бывает, когда на душе камень.
Проснулась Тучка.
Она в ту ночь не спала на своём одеяле, а лежала у двери сарая, положив морду на порог. Слушала. Собаки всегда слушают ночь – она для них полна звуков, которых люди не слышат. Шуршание мыши под сеном. Хлопанье совиных крыльев над огородом. Дыхание спящего дома.
А в эту ночь она учуяла запах.
Сначала слабый, тонкий, как нитка. Потом сильнее. Горький, едкий, страшный запах. Запах, от которого у любого зверя встаёт шерсть на загривке.
Дым.
Тучка вскочила. Рванулась. Ошейник впился в горло – Пётр Игнатьевич после огурцов затянул его так, что голова уже не пролезала. Тучка рванулась ещё. Верёвка натянулась, как струна, столб скрипнул. Тучка залаяла – громко, отчаянно, хрипло, давясь ошейником.
А на веранде уже тлел половик. Тлел медленно, без огня, пуская в щели густой белёсый дым. Дым затекал в сени, где висели на крючках старые фуфайки, стояли мешки, лежала на полке пакля. Затекал под дверь в горницу.
Старая проводка, которую Пётр Игнатьевич сам проводил ещё в восемьдесят пятом году и не давал никому трогать – «сто лет простоит», – шла как раз по стене веранды, в деревянном коробе. И когда огонёк из тлеющего половика лизнул этот короб, сухой, как порох, – вспыхнуло.
Тучка лаяла. Лаяла так, что соседские собаки по всей Сомовке подхватили, завыли. Рвалась с верёвки, хрипела, задыхалась. Дом спал. Окна тёмные. Из-под крыши веранды уже вырывались оранжевые языки.
И тогда Тучка перегрызла верёвку.
Толстую, пеньковую, морским узлом завязанную. Перегрызла за минуту, в кровь изодрав дёсны. Вылетела из сарая, как чёрная молния. Кинулась к дому. Крыльцо – в дыму, дверь веранды – в огне. Туда нельзя. Тучка метнулась вдоль стены, под окна. Под то окно, за которым спали старики.
Лаяла не перставая.
Галина Степановна проснулась первой. Села в кровати, ничего не понимая. Чёрная огромная собака в окне. Разбитое окно. И запах. Страшный запах. И какой-то треск за стеной, гул, будто печка раскочегарилась.
– Петя! – закричала она. – Петя, горим!
Пётр Игнатьевич не просыпался. Дым уже висел в комнате под потолком, густой, сизый, – он лёг на спину и дышал им. Галина Степановна трясла его, кричала, била по щекам.
Пётр Игнатьевич свалился с кровати на пол. Ударился. Открыл глаза. Закашлялся.
– Что… Что такое…
– Горим, Петя! Горим! Ленка! Мишка!
Тучка уже неслась к двери. Дверь в коридор была закрыта. Тучка ударилась в неё всем телом – раз, два, – дверь распахнулась. В коридоре дым стоял сплошной стеной. Тучка нырнула в него.
Лена проснулась от того, что кто-то лизал ей лицо. Мокрый язык, горячее дыхание. Открыла глаза – и ничего не увидела. Темно. Дым. Глаза режет. Лёгкие жжёт.
– Мишка… – прохрипела она. – Мишка!
Мишка сидел на кровати. Он проснулся раньше и сидел, прижавшись к стене, в темноте, в дыму. Сидел и не шевелился – как тогда, в коридоре, когда уходил отец. А Тучка подскочила к нему, ткнулась мордой в грудь, залаяла.
И Мишка закричал.
– Мама! – закричал он так, что голос сорвался на визг. – Мама! Пожар! Мама! Дедушка! Бабушка! Пожар!
Лена его не видела. Но слышала. Слышала голос сына. Первый раз за год. Громкий, живой, звонкий голос.
– Мишенька! Я здесь! Иди ко мне!
Она нашарила его в темноте, схватила в охапку. Лена рванула шпингалет. Рама не поддавалась – заклеена с зимы, покрашена. Лена ударила по стеклу локтем, раз, второй – стекло лопнуло. Ночной воздух ворвался в комнату, свежий, холодный, спасительный. Лена выпихнула Мишку наружу, в палисадник, в мягкие мамины георгины. Вылезла сама. Тучка выпрыгнула следом.
Во дворе уже была Галина Степановна – в одной ночной рубашке, босая, с растрёпанными седыми волосами. Кричала, звала. Из соседнего двора бежал дед Митяй – в трусах, в сапогах на босу ногу, с ведром.
– Петька! – орал Митяй. – Петька, где ты?! Галя, где Петька?!
– Петя вылез! – кричала Галина Степановна. – Он за мной вылез, через окно! Петя! Петенька!
А потом из окна спальни показалась голова. Это был Пётр Игнатьевич.
Митяй бросил Лену и кинулся к окну. Лена – за ним. Вдвоём они ухватили отца под руки и выволокли наружу. Его оттащили на траву, подальше от огня. Галина Степановна упала рядом, прижала его голову к груди.
– Петя! Петенька! Живой! Родной мой! Живой!
Пётр Игнатьевич закашлялся. Долго, страшно, выворачиваясь наизнанку. Потом открыл глаза. Мутные, красные, слезящиеся.
– Ленка… – прохрипел он. – Ленка где? Мишка?
– Здесь я, папа! – Лена упала перед ним на колени. – Здесь! Живая! И Мишка живой!
– Дедушка! – сказал Мишка. Громко, ясно. – Дедушка, это Тучка тебя вытащила! Тучка!
Пётр Игнатьевич посмотрел на внука. Долго смотрел. Будто не понимал, откуда этот голос. Потом перевёл глаза.
У окна, на земле, лежала Тучка.
Лежала на боку, неподвижно. Шерсть на спине обгорела, дымилась, от неё шёл тошнотворный запах палёного. Морда в копоти.
– Тучка! – закричал Мишка и бросился к ней.
Пожар потушили к рассвету. Сбежалась вся Сомовка – кто с вёдрами, кто с лопатами, кто с баграми. Пожарная машина из райцентра пришла только через час, когда уже основное было сделано. Веранда сгорела дотла. Сени – наполовину. Крыша над ними провалилась. Спальня выгорела. А горница, кухня и девичья Ленина комната – уцелели. Закопчённые, залитые водой, но уцелели.
Пётр Игнатьевич от скорой отказался. Сидел на пеньке посреди двора, закутанный в Митяево одеяло, кашлял, и смотрел на Тучку.
Она лежала на траве, на Лениной куртке. Дышала. Еле-еле, но дышала. Мишка сидел рядом и гладил её по голове – единственное место, где шерсть не обгорела. И говорил. Говорил без остановки, тихо, горячо:
– Тучка, ты не умирай. Тучка, пожалуйста. Ты же храбрая. Ты самая храбрая. Ты дедушку спасла. И бабушку. И маму. И меня. Тучка, не умирай, я тебя очень прошу…
Пётр Игнатьевич встал. Одеяло упало с плеч. Он подошёл, пошатываясь. Опустился на колени рядом с собакой. Посмотрел на её обгоревшую спину, на кровь на дёснах – от верёвки. Той самой верёвки, которую он завязал морским узлом.
– Митяй, – сказал он хрипло. – Митяй, заводи свою «Ниву».
– Чего?
– Заводи, говорю! В район! К ветеринару! Живо!
– Петро, так пять утра…
– Мне плевать, сколько! Разбудим! Заводи!
Он просунул руки под Тучку. Осторожно, бережно, как когда-то держал новорождённую Ленку. Поднял. Тучка была тяжёлая, килограммов тридцать, а он сам еле на ногах стоял. Но поднял. И понёс к калитке, к Митяевой «Ниве», которая уже чихала и кашляла, заводясь.
– Папа, дай я… – начала Лена.
– Нет, – сказал Пётр Игнатьевич. – Я сам. Я её… Я сам.
Он сел на заднее сиденье, положил Тучку себе на колени. Лена с Мишкой сели рядом. И «Нива», подпрыгивая на кочках, понеслась по пустой рассветной дороге в райцентр.
Всю дорогу Пётр Игнатьевич держал руку на Тучкином боку. Чувствовал, как бьётся сердце – слабо, неровно. И шептал. Лена не сразу поняла, что он шепчет. А потом расслышала.
– Прости, – шептал отец. – Прости меня, дуру старого. Прости. Прости, собачка. Прости…
Ветеринара звали Ольга Николаевна, и жила она прямо над клиникой, в райцентре Бежецке. Митяй колотил в её дверь минут пять, пока не открыли. Заспанная, в халате, она глянула на Тучку – и сон с неё слетел.
– Несите. Быстро. На стол.
Возилась она с Тучкой три часа. Промывала ожоги, зашивала порезы, ставила капельницы. Пётр Игнатьевич сидел в коридоре на жёсткой скамейке, в Митяевом одеяле, в пижаме, чёрный от копоти, с опалёнными бровями. Сидел и смотрел на дверь.
Лена сидела рядом. Мишку Митяй увёз обратно, к бабушке – мальчик уснул в машине прямо на полпути, будто выключили.
Долго молчали. Потом Пётр Игнатьевич сказал, глядя в пол:
– Я, Лен, тогда на остановку ходил.
Лена медленно повернула голову.
– Что?
– Той ночью. Когда ты уезжала. Я до утра не спал. Лежал и думал: пойду, скажу – вернись, дочка. Скажу – не пущу я тебя с ним, потому что люблю. А гордость не пускала. Сомов, мол, сказал – Сомов сделал. А под утро не выдержал. Встал, оделся, пошёл. Бежал почти. Прибегаю – а автобус ушёл. Пять минут. Пять минут всего не успел. Постоял на пустой остановке. И вернулся. А тебе так и не сказал.
Лена смотрела на него. На его опалённые брови, на копоть в морщинах, на руки – большие, тяжёлые, трудовые, в ожогах, – которые лежали на коленях, как два уставших зверя.
– Папа… – сказала она.
– Ты прости меня, Лена, – сказал он, не поднимая глаз. – Я вчера наговорил… Не про тебя это. Я про себя. Злость на себя, а ору на тебя. Всю жизнь так. На кого угодно ору – на тебя, на мать, на собаку вон… А виноват сам. Сам!
Лена взяла его руку. Тяжёлую, шершавую, обожжённую. Прижала к своей щеке. И заплакала – тихо, как в детстве, когда разбивала коленку и прибегала к нему, а он дул на ссадину и говорил: «До свадьбы заживёт».
– Не заживёт, пап, – прошептала она. – До свадьбы-то. Свадьба уже была.
– Заживёт, – сказал отец. И обнял её. Неловко, одной рукой, как умеют обнимать только те, кто этого никогда не делал. – Заживёт, дочка. До следующей.
Лена засмеялась сквозь слёзы. И уткнулась лицом ему в плечо, в пропахшую дымом пижаму.
Дверь открылась. Вышла Ольга Николаевна, усталая, в заляпанном халате.
– Ну что, – сказала она. – Жить будет.
Пётр Игнатьевич поднялся со скамейки. Медленно, тяжело. И вдруг – Лена ни разу в жизни этого не видела – перекрестился. Широко, размашисто, по-стариковски.
– Слава тебе, Господи, – сказал он.
– Ожоги второй степени, спина, бока, – говорила Ольга Николаевна. – Дыму наглоталась, но лёгкие, похоже, в порядке. Полежит у меня недели две. Потом заберёте. Уход нужен будет. Мази, перевязки. Шерсть отрастёт – не сразу. Шрамы останутся.
– Пусть остаются, – сказал Пётр Игнатьевич. – Это не шрамы. Это ордена.
Тучку забрали двадцать второго августа. Приехали на Митяевой «Ниве» – Пётр Игнатьевич, Лена, Мишка. Мишка всю дорогу болтал. Не шептал – болтал, громко, взахлёб, как болтают все семилетние мальчишки на свете. Про то, какой шалаш он построит Тучке. Про то, как научит её приносить палку. Про то, что дедушка обещал сделать ему удочку, настоящую, из орешника, и они пойдут ловить сомов.
– Сомов, Михаил, в нашей речке давно нет, – говорил Пётр Игнатьевич.
– А вдруг один остался? – говорил Мишка. – Самый хитрый. Который от всех прятался.
– Ну, если самый хитрый – поймаем, – соглашался дед.
Лена сидела рядом и слушала. И каждое Мишкино слово было для неё, как глоток воды в жару. Врачи потом, в Твери, скажут: сильный стресс может как вызвать такое состояние, так и снять его.
Бывает, говорили, что ребёнок заговаривает после сильного потрясения. Лена кивала. Но про себя знала: не пожар его разговорил. Разговорила Тучка. Когда ткнулась ему мордой в грудь посреди дыма.
Тучка похудела, осунулась. Но глаза – те же. Блестящие, внимательные, понимающие.
Увидела Мишку – и заскулила, завиляла хвостом, заёрзала на руках. Мишка бросился к ней.
– Тучка! Тучка моя! Ты поправилась!
А потом Тучка увидела Петра Игнатьевича. И замерла. Посмотрела на него. Долго посмотрела. Будто спрашивала: ну что, старик? Опять в сарай? Опять на верёвку?
Пётр Игнатьевич подошёл. Постоял. Потом протянул руку – медленно, осторожно – и положил её Тучке на голову. Погладил. Между ушей, по лбу, по белой звёздочке на груди.
– Ну, здравствуй, – сказал он. – Здравствуй, ангел-хранитель ты наш.
Тучка лизнула ему руку. И вздохнула – глубоко, с облегчением, как вздыхают, когда долгий спор наконец окончен.
Когда «Нива» въехала в Сомовку, у калитки их ждали. Галина Степановна – в новом платье. И ещё полдеревни – бабы, мужики, ребятишки. Вся Сомовка знала про собаку, что спасла Сомовых. Бабы у колодца уже неделю ни о чём другом не говорили.
Пётр Игнатьевич вывел Тучку из машины сам.
– Петро, в сарай её ведёшь? – ехидно крикнул Митяй. – На верёвочку?
Пётр Игнатьевич остановился. Посмотрел на Митяя. На баб. На жену. На дочь. На внука.
И повёл Тучку в дом.
В горнице, у печки – старой русской печки, закопчённой после пожара, но целой, – Галина Степановна постелила половик. Лоскутный, самый мягкий, какой был в доме. Пётр Игнатьевич посадил на него Тучку.
– Вот, – сказал он. – Твоё место. Тут и живи. А кто тебя отсюда тронет – будет иметь дело со мной.
– Петя, – сказала Галина Степановна дрожащим голосом, – а как же шерсть? А грязь? А дух псиный?
– Какой дух?! – возмутился Пётр Игнатьевич. – Это не дух! Это аромат! Ты что, не чуешь? У нас теперь в доме ангелом пахнет!
Митяй, стоявший в дверях, захохотал так, что медаль на пиджаке запрыгала.
– Ну, Петро! Ну, Сомов! Ангелом! Шестьдесят лет тебя знаю, а такого не слыхал!
– А ты слушай, Митяй, – сказал Пётр Игнатьевич. – Слушай и запоминай. И всей деревне передай. Кто про эту собаку худое слово скажет – я тому забор снесу. Трактором. Вот этими руками.
И поднял над головой свои огромные, обожжённые руки.
Дом Пётр Игнатьевич отстроил к октябрю. Новую веранду поставил, новые сени, крышу перекрыл. Проводку сам переделывать не стал – вызвал электрика из района, настоящего, с дипломом. Стоял над ним всё время, смотрел, ворчал, но не мешал.
Курить бросил. Совсем. В тот же день, как привёз Тучку. Выкинул последний блок «Примы» в печку и сказал:
– Хватит. Один раз чуть всех не спалил. Второго не будет.
Галина Степановна двадцать лет его уговаривала – не уговорила. А тут – сам.
Лена с Мишкой остались. Лена устроилась в сельскую школу – учителем математики, место как раз освободилось, старая учительница ушла на пенсию. Мишка пошёл в первый класс. В первый день учительница спросила: «Кто знает, как зовут самое храброе животное на свете?» Ждала, что скажут «лев» или «тигр». А Мишка поднял руку и сказал на весь класс:
– Тучка!
И весь класс засмеялся. А Мишка не смутился – рассказал. Про пожар, про верёвку, про окно, про дедушку. Рассказывал десять минут, взахлёб, размахивая руками. И к концу рассказа никто уже не смеялся. А девочка с первой парты, конопатая, с бантами, плакала.
Тучка поправилась. Шерсть на спине отросла – но не чёрная, а седая, серебристая, будто её инеем присыпало. Так и осталась.
Спит она у печки. На своём половике. Но только первую половину ночи. А под утро – Галина Степановна проверяла – перебирается. В спальню. К кровати Петра Игнатьевича. Ложится на коврик, прямо у его ног. И так лежит до рассвета, пока он не проснётся.
– Караулит тебя, – говорит Галина Степановна.
– Не меня, – говорит Пётр Игнатьевич. – Нас всех.
А иногда, по вечерам, когда все уже спят, он садится у печки на табуретку, а Тучка кладёт голову ему на колени. И он гладит её – по седой спине, по белой звёздочке. И говорит ей что-то. Тихо, чтоб никто не слышал.
А за окном над Сомовкой вставала поздняя, осенняя луна. Большая, жёлтая, тёплая. Светила на новую веранду, на старую печку, на седую собаку у ног седого мужика.
