Мать отдала квартиру соседке

— Мам, я пока вот это сюда пристрою, — бросил Артём и, не дожидаясь разрешения, втащил в переднюю первый ящик.

Нина Андреевна стояла у стены и следила, как сын водружает короб на её потёртые домашние туфли. Синие, стоптанные, купленные четыре года назад на ярмарке. Она тихо выдохнула. Возражать не стала.

Артём выпрямился и окинул переднюю взглядом заведующего, который проверяет кладовую перед пересчётом.

— Тут бы освободить место от этажерки, — произнёс он. — Вон той, угловой. Куда ты её определишь?

— Никуда. Она двадцать лет стоит на этом месте.

— И что с того? Прохода нет. Я тебе объяснял: мне надо где-то держать зимнюю резину. Четыре колеса на ободьях много пространства съедают.

Нина посмотрела на ящики. Их стало уже три. Артём тем временем направился к лифту.

Квартира у Нины была на три комнаты, на третьем этаже. Лифтовая кабина то ехала, то капризничала. Здесь она прожила тридцать шесть лет. Сначала вместе с мужем Михаилом, потом одна. Артём здесь вырос, знал каждый закуток, каждую тонкую трещину на потолке в большой комнате. Потом стал взрослым и перебрался. Сперва к Ольге, затем они вместе приобрели жильё, позже разошлись, имущество делили через суд, а Артёму досталась маленькая квартира на окраине. Её он теперь собирался сдавать жильцам.

Мысль он озвучил по телефону неделю тому назад, коротко и без лишних разговоров.

— Мам, я переберусь к тебе. Своё жильё отдам квартирантам. Ипотеку надо платить, дочери переводить. Один я это не вытяну.

Нина тогда ничего не отвечала довольно долго. Потом спросила:

— Ты меня об этом спросил?

— Мам, ну чего ты? Тут всем места хватит.

— Места, может, и найдутся, — согласилась она. — Только разрешения ты не попросил.

Артём легко усмехнулся. Не насмешливо, просто так улыбаются, когда уже считают разговор законченным.

— Я ведь теперь спрашиваю.

Нина тогда спорить не стала. Завершила разговор и отправилась на кухню. Поставила воду греться. Глядела в окно на старую берёзу во дворе. Весной на ней раньше всех распускались почки. Нина думала, что надо было ещё по телефону ответить «нет». Но вслух ничего не произнесла. Привычка.

Теперь Артём стоял в передней и рассуждал, что угловую этажерку следует убрать.

— Артём, — сказала Нина. — Куда ты собираешься определять свои шины?

— Вот сюда, — он показал на участок у стены, где стояла этажерка. — Я её вынесу, а на коврик сложу четыре колеса одно на другое. Встанут нормально.

— В передней?

— А куда ещё? В гараже места нет. На улице не оставишь, шины «Северный след двести пятнадцать» денег стоят.

Нина смотрела на него. Сорок два года. Она помнила его мальчишкой. Помнила, как он плакал по ночам, когда резались зубы, как боялся тёмного коридора, как в первом классе потерял ранец в автобусе и явился домой весь в слезах.

Потом он стал взрослым. Деловым, уверенным, привыкшим говорить «встанут нормально» про четыре колеса в передней её квартиры.

— Этажерку трогать не надо, — произнесла она. — И шинам здесь не место.

Он взглянул на неё с едва заметным раздражением.

— Мам, а куда их тогда?

— Это уже твоя забота, Артём.

Мать отдала квартиру соседке

Он пожал плечами и отправился к лифту за новой партией вещей. Нина постояла у стены. Потёрла ладони о фартук, хотя руки были чистыми. Потом ушла на кухню.

Вода уже бурлила. Нина налила себе кружку и поставила её на стол. Взгляд остановился на полке над окном. Там стояли семь фарфоровых чашек с голубым узором, доставшихся ей от матери. Та собирала посуду много лет, покупала по одной, иногда по две. Все чашки были разные по очертаниям, но похожие по отделке: тонкий фарфор, голубые цветы, золотая каёмка.

Нина никогда из них не пила. Просто держала на виду. Смотрела.

Из передней снова раздался шум. Нина вышла.

Артём затаскивал нечто крупное, обёрнутое прозрачной плёнкой. В дверной проём оно входило с трудом. Сын толкал вещь боком, задевая косяк.

— Что там? — спросила Нина.

— Гардероб. Мой. Из прежней квартиры.

— Куда ты его поставишь?

— В большую комнату.

Нина ничего не ответила сразу.

— В большой комнате я сплю, Артём.

— Ну, мам, мы это обсудим. Я думал, ты переберёшься в маленькую. Там вполне можно устроиться. Комната отца, там спокойно.

— Это не отцова комната. Последние пять лет там была кладовая.

— Ты всё вынесешь, поставишь кровать, и будет порядок. А я в большой буду работать. У меня ноутбук, рабочие разговоры, всё такое.

Нина смотрела на гардероб в плёнке, застрявший у входа. На принесённые ящики. На сына, который разговаривал так, будто уже всё решил, а ей оставалось только соглашаться.

— Артём, — сказала она. — Ты позвонил и спросил, можно ли тебе переехать. Я не ответила «да». Я вообще ответа не дала.

— Мам, — терпеливо выдохнул он, как выдыхают рядом с человеком, который не видит очевидного. — У меня сейчас трудный период. Ты же моя мать. Куда мне ещё идти?

— В гостиницу, — сказала Нина.

Он посмотрел на неё так, словно услышал неприличное предложение.

— Хорошо пошутила, мам.

Она промолчала. Вернулась на кухню, села за стол и обхватила кружку обеими ладонями, согревая пальцы.

За стеной шуршали пакеты, двигалась мебель, гремели коробки. Артём разбирал всё уверенно, по-хозяйски, словно жил здесь давно. Нина слышала, как поскрипывает пол в большой комнате. В её комнате.

Она поднялась и направилась туда.

Артём стоял посреди помещения и рассматривал стену с ковром. Бордовый, старый, из прежних времён. Они с Михаилом купили его после долгого ожидания, ещё затемно заняли очередь.

— Ковёр надо снять, — сказал Артём, не поворачиваясь. — В нём пыль собирается.

— Не надо его снимать, — ответила Нина.

— Мам, ну серьёзно. От ковров пыль, аллергия и всё такое.

— У тебя аллергия?

— Нет. Но вообще это вредно.

— Значит, ковёр останется.

Артём повернулся. Посмотрел на неё. Нина уже видела такой взгляд в его подростковые годы. Лёгкое пренебрежение, прикрытое нарочитым терпением.

— Мам, ты не понимаешь, в каком я положении. Мне сейчас совсем тяжело. Ипотека, выплаты на Полину, кредит за машину. «Заря Седан» взята в кредит, ещё три года платить. Снять жильё я не могу, это не вариант. Я прошу тебя немного потесниться. Совсем немного. Мне нужна всего одна комната.

— Это моя квартира, Артём.

— Я знаю. Но я ведь твой сын.

— Одно другому не мешает, — негромко сказала Нина.

Он снова вздохнул. Поднял с подоконника книгу, без интереса перелистал и вернул на место. Прошёлся по комнате, словно уже прикидывал, как расставит здесь свои вещи.

— Давай поступим так, — сказал он. — Я поживу здесь год, самое большее полтора. Свою квартиру сдам, накоплю, потом съеду. Тебе же от этого легче. Помогать буду, лампы менять, продукты приносить.

— Ты крайний раз был здесь на Новый год, — сказала Нина. — И просидел всего два часа. Уехал раньше, потому что у Ольги гости.

— Мам, ну у человека же ребёнок.

— Полине хорошо. Я рада за Полину. Только ты говоришь, что станешь помогать, а я помню, что было, когда помощь мне действительно требовалась.

— Ты о чём?

— О больнице, — сказала она.

Артём на мгновение застыл. Потом снова взял книгу с подоконника. Переложил её на прежнее место. На мать не глядел.

— Мам, я тогда был в командировке.

— Ты был в Воронеже трое суток. Я пролежала там четырнадцать дней.

— Ты сама сказала, что справляешься.

— Я сказала, что держусь, — ответила Нина. — Это не означает, что мне было легко.

Он промолчал.

Нина вспомнила тот февраль. Ледяная ступенька у подъезда, правое бедро, сильный ушиб и трещина в кости. Не полный перелом, но очень близко. Первые дни она лежала в палате и смотрела в потолок. Думала, что Артём приедет. Не приехал.

Позвонил два раза, спросил, как дела, услышал, что она держится, и сказал: «Ну, держись». Зоя приходила каждый день. Приносила бульон в термосе, покупала лекарства, сидела рядом.

Однажды они просидели почти до ночи, пока санитарка не попросила посетителей уйти. Зоя поправила Нине одеяло и сказала:

— Спи. Завтра снова загляну.

И пришла. Потом явилась ещё раз. Так продолжалось все две недели.

— Мам, — произнёс Артём. — Ты сейчас выставляешь меня виноватым.

— Я рассказываю, как всё было.

— Ты всегда так. Выбираешь подходящую минуту и начинаешь. Я что, плохой сын?

— Я этого не говорила.

— Но думаешь.

— Артём, — Нина посмотрела на него. — Я не считаю тебя плохим. Ты мой сын. Но жильё принадлежит мне. И я хочу, чтобы ты это понял.

— Да понял я, — раздражённо ответил он. — Твоя квартира. Но ты ведь не выгоняешь меня на улицу. Это же не по-людски.

— Я тебя не выгоняю. Я говорю, что ты не спросил меня, а уже приволок вещи.

— Потому что ты бы начала вот это. — Он махнул рукой. — Больница, упрёки, Новый год.

— Значит, проще было ничего не спрашивать?

Он не ответил и вышел в коридор.

Нина осталась в комнате. Посмотрела на ковёр, на окно, на старую берёзу во дворе. На подоконнике стояла небольшая рамка с фотографией. Они с Михаилом в Анапе, ещё молодые, щурятся от солнца. Артёма на снимке не было. В то лето он остался у бабушки.

Нина взяла рамку, провела пальцем по стеклу и поставила обратно.

Из передней снова донёсся шум.

Она вышла.

Артём катил к стене что-то тяжёлое, завёрнутое в чёрный пакет. Четыре колеса с ободьями, одно за другим. Он прислонял их туда, где прежде стояла угловая этажерка.

Этажерки больше не было.

— Артём, — голос Нины стал тише. — Где этажерка?

— Вынес, — сказал он, не оборачиваясь. — Поставил на площадке. Потом отнесём вниз.

— Там лежали мои вещи.

— Да ерунда там была. Банки, коробочки. Я всё сложил в пакет, он вон стоит.

Нина подошла к стене. Заглянула внутрь. Там были баночки от крема, старые ключи, маленький образ в деревянном киоте. Тот самый, что Михаил когда-то привёз из Оптиной обители. Дерево потемнело от времени.

— Артём, — сказала она.

— Мам, это обычный хлам.

— Это не хлам. Это образ. Его отец привёз.

— Забери его и положи куда-нибудь. Там ещё полно всякого. Я всё собрал.

Нина достала образ из пакета, протёрла его краем фартука и пошла на кухню. Поставила на подоконник, возле кружки.

Потом вернулась.

— Артём, убери колёса из передней.

— Мам.

— Убери колёса.

— Куда? — Он уже сердился. — Куда их девать, если свободного места нет? Балкон забит, кладовой нет. Мне их на плечах держать?

— Увези к себе.

— В моей квартире будут жить квартиранты. Я же объяснял.

— Тогда это твоя задача, Артём. Не моя.

Он долго смотрел на неё. Потом прошёл мимо в сторону кухни. Нина услышала звон ложки о кружку. Значит, нашёл чайник и налил себе. Как всегда, не спросил.

Она постояла возле четырёх колёс, прислонённых к стене на месте этажерки, которая простояла там двадцать лет. Потом отправилась следом.

Артём сидел за столом с кружкой в руках. Кружка была Нинина любимая, синяя, с трещиной на ручке, когда-то склеенной суперклеем. Михаил однажды разбил её, а потом сам восстановил. Нина никому её не давала.

Она подошла, забрала кружку у сына и поставила на полку. Взамен подала ему белую.

Артём удивлённо посмотрел на мать.

— Эта не для гостей, — сказала Нина.

— Я не гость, мам. Я сын.

— Пока не вернёшь мою этажерку, будешь гостем.

Он фыркнул и отпил из белой кружки.

— Ладно, — произнёс он. — Этажерку вернём. Но колёса никуда не поедут. Мне их некуда ставить.

— Это твоя забота.

— Мам, ты нарочно? Я пришёл к тебе со своей бедой, а ты…

— Ты приехал решать свою задачу за счёт моего пространства, Артём. Это не одно и то же.

Он помолчал. Потом, размешивая чай, заговорил:

— Слушай, ты знаешь, сколько сейчас стоят квартиры в нашем доме? Трёшка на третьем этаже, состояние хорошее. Знаешь?

— Для чего мне это знать?

— Просто сведения.

— Артём, — Нина посмотрела на него прямо. — К чему ты ведёшь?

— Ни к чему. Просто говорю, что жильё недешёвое. Удачное. На твоём месте я бы заранее подумал, как им распорядиться.

— Я думаю, — ответила Нина. — Давно думаю.

Артём кивнул и отвёл взгляд. За окном шумела улица. Где-то вдали проехала машина с громкой музыкой. Нина смотрела на берёзу. Листьев на ней давно не осталось, ноябрь стоял серый, сырой.

— Мам, — сказал Артём уже другим тоном, тише. — Я тебе не чужой. Понимаю, что явился внезапно. Но мне и правда сейчас тяжело. Понимаешь? Ипотека, переводы на Полину. Зарплата скачет. В отделе продаж дела идут туго, план не закрываем, начальник давит. Я не жалуюсь, просто объясняю, что происходит.

Нина слушала. Она умела слушать. Этому научилась ещё в молодости, когда трудилась швеёй в мастерской. Там постоянно кто-нибудь рассказывал о своей жизни: у одной муж без дела сидит, у другой свекровь покоя не даёт, у третьей ребёнок учиться не хочет.

Нина слушала, не перебивала, кивала. Потом возвращалась домой и думала о своём.

— Я тебя слышу, Артём, — сказала она. — Тебе сейчас непросто. Это правда.

— Вот именно.

— Но из этого не следует, что я должна отдать тебе большую комнату и самой перебраться в кладовую.

— Это не кладовая. Обычная маленькая комната.

— Там четыре квадратных метра, и стоят коробки с зимней одеждой.

— Уберём коробки.

— Куда?

— Мам, найдём место. Ненужное вынесем.

— Вынесем, — повторила Нина. — Этажерку ты уже вынес. Теперь добрался до коробок.

— Там, наверное, вещи пятидесятилетней давности, которые никому не нужны.

— Там вещи отца.

Артём замолчал. Нина заметила, как он напрягся. О Михаиле сын говорил редко. Михаила не стало шесть лет тому, всё случилось быстро из-за сердца. Артём приехал на следующий день, пробыл трое суток и уехал. За прощальным столом сидел рядом, но почти всё время смотрел в телефон.

Нина и это помнила.

— Мам, — сказал он. — Отца нет уже шесть лет. Нельзя же беречь каждую вещь.

— Я сама решу, что мне хранить.

— Ладно, — он поднялся. — Пойду разберу ещё ящики.

— Только в коридоре, — предупредила Нина. — В комнаты не заходи.

Он остановился и взглянул на неё.

— Ты серьёзно?

— Вполне.

— Мам, ну я же…

— В коридор, Артём.

Он пожал плечами и ушёл.

Нина сидела на кухне и слышала, как за стеной сын переставляет вещи. Что-то упало. Следом ещё один предмет. Потом раздался звук, который она сразу узнала. Тонкий, стеклянный, ломкий. Потом такой же звук повторился. И ещё раз.

Она поднялась и пошла туда.

Артём стоял возле полки над окном в коридоре. Той самой, где хранились чашки. Одна коробка валялась на полу. Рядом на линолеуме блестели осколки.

Три чашки. Три тонкие фарфоровые чашки с голубыми цветами и золотой каёмкой.

Разбились.

— Нечаянно вышло, — сказал Артём. — Коробкой зацепил.

Нина смотрела не на сына. На осколки. Тонкие, как скорлупа. Отдельно лежал маленький кусочек с голубым лепестком.

Она наклонилась и подняла его. Подержала на ладони.

— Это мамина посуда, — сказала Нина.

— Мам, прости. Честно, нечаянно.

— Это мамина посуда, Артём. Я тебе про неё рассказывала.

— Ну фарфор же. Теперь не склеить. Я куплю новые.

— Новые, — повторила Нина.

Она ещё немного подержала фрагмент в пальцах, потом положила его на подоконник и выпрямилась.

— Собери, — сказала она тихо.

— Что?

— Осколки собери. Совок и щётка под раковиной.

Нина ушла на кухню и села. Взяла свою синюю кружку со склеенной ручкой. Посмотрела в окно на берёзу.

Мама покупала эти чашки в разные годы. Одну взяла себе на день рождения, ещё в пятидесятых годах, когда подобная посуда только появилась в магазинах и стоила дорого. Другую Михаил привёз из Пскова. Третью подарили на свадьбу.

Каждая чашка имела свою историю. Нина помнила их все. Иногда смотрела на полку и мысленно перебирала эти рассказы.

Теперь три чашки лежали осколками в совке.

Из коридора доносилось шуршание. Артём убирал.

Потом он пришёл на кухню и поставил пакет с осколками возле двери.

— Вынесу, — сказал он.

— Я сама.

Нина поднялась, забрала пакет, отнесла его в большую комнату и поставила в угол. Потом вернулась.

Артём смотрел на неё с непониманием.

— Зачем ты это оставляешь?

— Потому что хочу.

Он помолчал и сел напротив.

— Мам, давай поговорим спокойно.

— Я спокойно разговариваю.

— Нет, ты… — Он запнулся. — Ты с самого начала против меня. Это чувствуется.

— Я не против тебя. Я за свой дом.

— При чём тут дом? — Он постучал пальцем по столу. — Ты решила выставить мне счёт. За больницу, за Новый год, ещё за что-то. Я не знаю. Наверное, у тебя целая ведомость.

— Никакой ведомости у меня нет.

— Мам, — в его голосе появилась твёрдость. — Послушай. Я взрослый человек. У меня своя жизнь. Я не могу бросить всё и сидеть рядом с тобой. Ты здоровая, ходишь сама, всё делаешь. Тебе не нужен постоянный уход. Зачем мне было срываться с командировки?

— Я и не просила срываться.

— Вот. А теперь ставишь мне это в вину.

— Я ничего тебе не ставлю. Ты сам заговорил о больнице.

— Потому что ты намекнула.

— Я сказала, как всё было.

Он откинулся на спинку стула и провёл ладонью по волосам. Волосы у него были такие же, как у Михаила в молодости, тёмные, слегка вьющиеся. Только Михаил никогда не смотрел на неё так.

Он мог спорить, обижаться, сказать лишнее, но в его взгляде не было этого усталого пренебрежения.

— Мам, — произнёс Артём. — Ты эгоистка.

Нина подняла глаза.

— Ты думаешь только о себе, — продолжил он. — Я прошу об одной небольшой вещи. Пустить меня пожить на год. А ты цепляешься за всё подряд. Этажерка, чашки, колёса. Это же просто вещи. Они не дороже живого человека.

— Ты верно говоришь, — ответила Нина.

— Вот видишь.

— Вещи не дороже живого человека. Поэтому, когда я лежала в больнице, мне хотелось видеть рядом человека. Не лампы, которые ты обещал заменить, и не продукты, которые собирался приносить.

— Мам.

— Зоя приходила каждый день. Каждый, Артём. Брала у меня деньги, покупала лекарства, варила бульон. Приходила с термосом. Однажды принесла домашние туфли из квартиры, потому что в больничных ноги мёрзли.

— Она мне не дочь. Просто живёт этажом выше. Ей шестьдесят семь, она одна, у неё самой колено ноет. Но она приходила.

— Значит, ей заняться было нечем.

Нина долго смотрела на сына. Без гнева. Без обиды. Просто смотрела.

— Верно, — сказала она. — Ей нечем было заняться. Поэтому она занялась.

Артём ничего не ответил.

Нина встала и подошла к старому бюро у стены. Михаил сделал его сам из остатков плит. Бюро простояло здесь двадцать лет.

Нина открыла нижний ящик. Там лежали старые квитанции, письма, справки, папки. Она немного поискала и достала то, за чем пришла. Прозрачную папку с бумагами.

Вернулась к столу и положила её перед Артёмом.

— Что это? — спросил он.

— Посмотри.

Артём взял папку, раскрыл и начал листать. Лицо у него менялось постепенно. Сначала он просто читал. Потом остановился, перечитал страницу и поднял глаза на мать.

— Документ о дарении, — произнёс он.

— Да.

— На Зою?

— Да.

Он положил бумаги на стол и уставился на них.

— Ты передала квартиру соседке.

— Договор оформила шесть месяцев назад. За мной осталось право жить здесь до конца своих дней. Это мой дом, здесь я остаюсь.

— Когда ты это сделала?

— В апреле.

— В апреле, — повторил Артём. — Ты всё оформила в апреле и молчала.

— Да.

— Почему?

Нина немного подумала.

— Потому что пришло время.

Артём резко поднялся. Стул протяжно скрипнул. Он прошёлся по кухне и остановился у окна, глядя во двор.

— Ты понимаешь, что сделала? — спросил он.

— Понимаю.

— Ты отдала жильё постороннему человеку.

— Зоя не посторонняя.

— Она не родня.

— Родство бывает не только по крови, Артём.

— Ты… — Он обернулся. — Ты лишила меня наследства. Понимаешь? Это было единственное, что могло мне достаться потом. У меня долги, ипотека, дочь, которой ещё помогать. А ты взяла и передала квартиру чужой тётке, которая носит тебе бульон.

— Да, — ответила Нина.

— И ты считаешь это нормальным?

— Для меня это нормально.

— А для меня?

— Ты ведь не спрашивал, что нужно мне. Вообще не спрашивал. Звонил, интересовался, как дела, потом говорил «держись» и завершал разговор. Ты избавился от отцовой дачи.

Артём замер.

— От какой дачи?

— Отцовской. Шесть соток в Лесном. Бумаги были оформлены на тебя, отец сам всё записал, помнишь? Он хотел, чтобы мы ездили туда вместе. Ты продал участок через два года после того, как Михаила не стало. Деньгами со мной не поделился и ничего не объяснил. Просто продал.

— Это был мой участок.

— По бумагам, да.

— Вот именно.

— Но отец, когда оформлял его на тебя, думал иначе.

Артём замолчал.

— Мне нужны были деньги, — сказал он. — Тогда мы с Мариной расходились, судились. Юрист стоил дорого.

— Я знаю. Ты тогда мне ничего не сказал. Я узнала от Семёна Ильича, его соседа. Он позвонил.

— Это всё давно было.

— Тогда я промолчала. Проглотила. — Нина взглянула на сына. — Я многое спускала тебе, Артём. Ты не представляешь сколько. Потому что я тихая и привыкла терпеть. Но когда лежала в палате, смотрела в потолок и ждала, что ты появишься, я кое-что поняла.

— Что именно?

— Ты не придёшь.

Голос Нины звучал ровно. Без злости, без горечи. Просто ровно.

Артём смотрел на неё. Потом снова подошёл к столу и взял папку.

— Это можно отменить, — сказал он. — Ты знаешь? В твоём возрасте сделку могут признать недействительной, если доказать, что ты не понимала значения своих действий. Юрист мне всё объяснит.

— Найми юриста, — ответила Нина.

— Мам.

— Найми. Я полностью дееспособна, это подтверждено бумагами. Нотариус всё проверил. Он сам попросил приложить справку.

Артём положил документы на стол. Снова прошёлся по кухне. Остановился у стены, прижался к ней спиной и посмотрел в потолок.

— Вы с Зоей давно всё решили, — сказал он. — Да? Это был ваш план.

— Это было моё решение.

— Вместе с ней.

— Зоя знала. Она не хотела. Несколько раз отказывалась. Говорила, что люди начнут обсуждать, что скажет Артём. Я её убедила.

— Значит, ты сама.

— Сама.

Он замолчал. Потом в нём что-то переменилось. Нина заметила это сразу, как замечала всё в нём с самого детства. Из взгляда ушло прежнее напряжение. На его месте появилась растерянность. Или нечто более глубокое, для чего он сам ещё не нашёл названия.

— Мам, — сказал он уже иначе. — Я не знал, что тебе было настолько тяжело. В больнице. Ты ведь сказала, что держишься.

— Я держалась.

— Но тебе было трудно.

— Да.

— И ты ждала, что я приеду?

— Да.

Артём прикрыл глаза. Так и стоял несколько секунд.

Нина смотрела на него. Сорок два года. Её сын.

Она помнила, как он маленьким болел свинкой, а она три ночи не отходила от его кровати. Помнила, как он однажды явился домой с синяком под глазом и не сказал, кто его задел, только стоял в передней и смотрел в пол. Помнила, как он впервые привёл Марину, как они сидели все вместе на кухне, а она пекла пирог с вишней, потому что пирог в доме всегда был маленьким праздником.

Она помнила всё.

Но прошлое от этого не становилось другим.

— Мам, — сказал Артём. — Позвони нотариусу. Попроси отменить документ. Я обещаю. Я… — Он остановился. — Я стану приезжать каждую субботу. Полину привезу. Ты давно её не видела, она уже выросла. Ей десять, девочка умная. Ты ей нравишься, она про тебя спрашивает.

— Полина меня помнит?

— Помнит. Называет тебя бабушкой Ниной.

Нина улыбнулась. Не сыну, а просто так, уголками губ.

— Я рада за неё, — сказала она.

— Мам, позвони нотариусу.

— Нет.

— Мам.

— Нет, Артём.

— Ты ведь понимаешь, что это… — Он не договорил и после паузы добавил: — Это несправедливо.

— Возможно.

— И это всё, что ты можешь ответить?

— Я отвечу ещё кое-что. — Нина сложила ладони на столе. — Ты мой сын, и я тебя люблю. Это не изменится. Но документ подписан, и переделывать его я не стану. Не ради того, чтобы тебя наказать. Я уже выбрала. Если я принимаю решение, то держусь его. Ты должен это знать. Ты ведь меня знаешь.

Артём молчал.

— Ты можешь приходить, как сын. В гости. Приводить Полину. Пить чай. Я буду рада. — Нина немного помолчала. — Но жить здесь ты не станешь. И колёса сегодня уберёшь из передней.

Повисла долгая тишина. За окном ворона каркнула на старой берёзе. Один раз, потом ещё.

Артём взял со стола папку с бумагами. Посмотрел на неё. Потом положил обратно.

— Ты ещё пожалеешь, — сказал он тихо. Без угрозы, просто произнёс.

— Может быть, — ответила Нина.

— Я уеду.

— Я знаю.

— И долго не объявлюсь.

— Понимаю.

Он ещё немного постоял, потом направился в переднюю. Нина слышала, как сын собирает ящики. Не все, только несколько. Потом раздался глухой стук, заскрипел пол. Следом послышался перекат колёс, которые Артём повёз к лифту.

Лифт приехал не сразу. Пришлось ждать.

Нина сидела на кухне и слышала каждый звук.

Потом хлопнула дверь.

Не сильно, не сердито. Просто закрылась.

Нина ещё немного посидела, потом поднялась и вышла в переднюю. Три коробки Артём оставил у стены. Наверное, хотел забрать позже. Или забыл. Или передумал.

Угловая этажерка стояла на площадке. Нина приоткрыла дверь и посмотрела. Этажерка была целой. Просто прислонена к стене напротив.

Нина взяла её и занесла домой.

Поставила на прежнее место.

Полка пустовала. Пакет с банками, ключами и образком стоял в коридоре. Нина забрала образ, протёрла его чистой тряпкой, принесённой с кухни, и поставила в угол этажерки.

Потом добавила маленькую жестяную банку от леденцов. В ней хранились иголки и нитки.

На этажерке появилось хоть что-то.

Нина перешла к полке, где стояли чашки. Уцелело четыре. Она снимала их по одной, протирала и ставила ровно. Четыре чашки теперь занимали место, где прежде было семь.

Промежутки бросались в глаза.

Нина смотрела на них и молчала.

Пакет с осколками она не выбросила. Забрала из большой комнаты и оставила в углу. Не знала зачем. Просто не смогла вынести его к мусорным бакам. Потом решит.

Нина отправилась на кухню.

Поставила греться чайник. Пока вода нагревалась, достала из нижнего ящика бюро старые квитанции. Их накопилось много, за долгие годы. Иногда Нина перебирала их без особой причины.

Там были квитанции за свет, воду, телефон. Бумаги из мастерской, старые заказы. Нашлась открытка от Михаила, вложенная в конверт и написанная карандашом.

«Нина, я в командировке, всё спокойно, целую».

Открытка пожелтела, карандаш почти стёрся, но Нина хранила её много лет.

Чайник засвистел. Нина налила себе кружку. Синюю, со склеенной ручкой.

Взяла телефон «Светозар», который Зоя подарила ей на прошлый день рождения. Открыла список контактов и нажала на имя соседки.

Гудки. Один, второй.

— Нин? — Зоя быстро ответила. — Всё случилось?

— Да.

— Он уехал?

— Уехал.

Пауза.

— Как ты?

Нина задумалась. Посмотрела на квитанции, разложенные по столу. На открытку Михаила. На берёзу за окном, тёмную в ноябрьских сумерках.

— Нормально, — сказала она. — Зоя, ты сегодня заглянешь?

— Могу. Через час?

— Через час хорошо. Я чай поставила.

— Пирог принесу. Вчера испекла, яблочный.

— Приноси.

Нина завершила звонок. Телефона с трубкой у «Светозара» не было, только гладкая панель, но она всё равно подумала: «Положила трубку». Привычка осталась с давних лет.

Квитанции лежали перед ней. Нина стала перебирать их одну за другой.

Вот за март девяносто третьего года. Вот за коммунальные услуги две тысячи шестого. В то время Артём ещё был женат на Марине, они ждали Полину. Артём позвонил и сказал:

— Мам, ты станешь бабушкой.

Нина сидела тогда за этим же столом и плакала от радости.

Это тоже было.

Потом всё вышло так, как вышло.

Нина перебирала квитанции и думала о разном. О Зое, которая придёт через час с яблочным пирогом. О четырёх чашках на полке, между которыми теперь зияли промежутки. О коробках Артёма у стены в передней.

О том, что нужно будет позвонить старшему по дому и попросить ровно закрепить этажерку. Она стояла чуть криво.

О том, что в ноябре рано темнеет и пора зажечь свет.

Нина поднялась и включила лампу над столом. Желтоватое сияние легло на квитанции, кружку и открытку Михаила.

Она снова села.

Обхватила кружку ладонями.

На улице ворона ещё раз каркнула и замолчала.

В квартире было тихо. Только часы тикали в большой комнате. Те самые, настенные, в деревянном корпусе, которые Михаил приобрёл на сберегательную книжку в восемьдесят четвёртом году.

Шли они немного неровно. Правая стрелка временами подрагивала. Михаил говорил, что часы надо отнести мастеру. Так и не отнесли.

Они всё равно продолжали ходить. Пусть не идеально, зато исправно все эти годы.

Нина сидела и слушала их ход.

Одна ладонь лежала на квитанциях, другая удерживала кружку.

Она не думала ни об Артёме, ни о будущем, ни о том, появится ли он снова и когда. Нина думала, что через час Зоя позвонит в дверь. Она поднимется, откроет, и они сядут здесь, за этим столом, будут пить чай с яблочным пирогом.

Зоя станет рассказывать про племянника, про соседей снизу или про вечерние передачи. Нина будет слушать.

Всё было просто. Без громких обещаний.

Просто чай. Просто Зоя. Просто один час.

Нина поставила кружку на стол. Взяла открытку Михаила и перечитала, хотя знала её наизусть:

«Нина, я в командировке, всё спокойно, целую».

Положила открытку обратно.

Взяла следующую квитанцию.

За свет. Март две тысячи первого года.

— Как быстро мчится время, — тихо сказала она сама себе. — Как быстро.

И продолжила перебирать бумаги.

Источник

Оцініть цю статтю
( Пока оценок нет )
Поділитися з друзями
Журнал ГЛАМУРНО
Добавить комментарий