Он поставил щенка на землю под навесом остановки, сказал: «Сиди» — и пошёл к машине.
Щенок сел.
Андрей не обернулся. Завёл мотор, включил дворники, хотя дождя ещё не было, просто чтобы чем-то занять руки. Выехал на трассу и только тогда глянул в зеркало.
Остановка была маленькая, облупленная, с выбитым боковым стеклом, и на самом краю её лавки, на голом бетоне, сидел рыжий комок с тёмной заплаткой на спине. Сидел ровно, как положено, вытянув переднюю лапу вперёд и подняв морду. Смотрел на машину.
Не бежал. Не скулил. Ждал.
«Кто-нибудь возьмёт, — сказал себе Андрей. — Тут же ездят. Автобусы, фуры. Жалостливых полно».
Он нажал на газ. Остановка в зеркале сделалась крошечной, потом превратилась в точку, а точка, как ему показалось, всё равно сидела.
Километров через пять он понял, что не может вдохнуть. Съехал на обочину, вышел, упёрся ладонями в холодную крышу и стоял так, пока не прошла дурнота. Потом сел и поехал дальше.
В город он въехал уже затемно.
Щенка звали Заплатка.
Имя дал отец.
Степан Игнатьич, Андреев отец, умер девять дней назад, в одиночку, в своём доме на краю деревни Берёзовка, куда Андрей наезжал раза два в год.
А у крыльца, свернувшись на половичке, лежал щенок. Три месяца ему было. Отец взял его в октябре у знакомой из соседней деревни, отдали даром: «Бери, Игнатьич, он последний, никому не нужен». Отец звонил сыну, хвастался, смеялся в трубку.
— Мужик, ты б его видел! Лапы как у медвежонка. И на спине пятно, будто заплату нашили. Заплаткой и назову.
— Бать, ну зачем тебе в семьдесят лет щенок? — вздыхал тогда Андрей. — Возни сколько.
— А затем, что дом без живого существа мёртвый, — отвечал отец. — Ты это поймёшь, только позже.
Он не понял. Он тогда торопился, у него в трубке трещало, на второй линии звонил кто-то из банка.
На похороны Андрей приехал за сутки. Ходил по пустому дому, трогал вещи: отцовы очки на подоконнике, перочинный нож, вилку с погнутым зубцом. У печки на гвозде висел календарь, и на нём, химическим карандашом, крупным отцовым почерком, шли пометки. «Заплатке — глистогон». «Заплатке — первая прививка».
Андрей читал это стоя, и ему казалось, что отец ещё в соседней комнате и сейчас окликнет. А щенок ходил за ним по пятам, не отставая ни на шаг, и тыкался в колени, как будто спрашивал: «Ты ведь его знаешь? Где он?»
Дело у Андрея не шло с прошлого года. Закрылся автосервис, в котором он вложил всё, что было, и ещё чуть больше. Остались кредиты, долг перед поставщиком и съёмная двушка на окраине, где хозяйка при заселении сразу сказала: «С животными нельзя. Ни кошек, ни собак, ни хомяков. У меня ремонт дорогой».
Отцовский дом решили продавать. Покупатели нашлись быстро: дачники из города, люди приличные, на всё согласные, только с одним условием:
— Собаку, пожалуйста, не оставляйте. Мы с детьми, нам лишнее беспокойство ни к чему.
Жена Андрея, Лариса, ничего не сказала. Просто посмотрела на него. Она вообще последний год почти не говорила: уставала, ссыхалась, как берёзовое поленце на солнце. Работала в двух местах и пришла домой с этим взглядом, который он так боялся. Мол, ты муж. Решай.
А он не умел решать. Он умел только откладывать.
— Куда ж его девать-то? — спросил он вслух, глядя на щенка, который стоял посреди комнаты и качал хвостом, как маятником. — Куда, а?
Щенок подошёл, ткнулся носом в его ботинок и лёг сверху, на шнурки. Он спал у отца в ногах и теперь, видно, решил, что порядок у людей такой.
— Вот зараза, — сказал Андрей хрипло.
Он собирался отвезти его на передержку. Потом в приют. Потом искал по объявлениям. Но приют был забит, на передержке просили денег, которых не было, а в объявлениях все спрашивали одно: «А порода?» Какая порода? Заплатка.
В пятницу он положил щенка на заднее сиденье, сказал себе: «Довезу до остановки, оставлю у людей, доброе дело кто-нибудь сделает» — и поехал. По дороге врал себе всё честнее, всё отчаяннее. Вот уже и остановка. Вот и людей нет.
Поставил, сказал «сиди».
Сам не понял, зачем сказал. Привычка. Отец учил щенка этому слову с первого дня: «Сиди, Заплатка, жди, я сейчас».
Вот так встреча
Нюра торговала у остановки на Развилке уже двадцать шесть лет. Ларёк у неё был маленький, зелёный, пристроенный к самому торцу бывшей бензоколонки. Продавала всё нужное и ненужное: сигареты, лимонад, семечки, шерстяные носки, которые вязала сама, мёд соседа Кузьмича, молоко в трёхлитровых банках.
Детей у неё не было, мужа схоронила давно, разговаривала с покупателями коротко, по делу.
Щенка она заметила не сразу. Была занята: пересчитывала мелочь. А когда подняла голову, он уже сидел на лавке под навесом, и по виду его стало понятно: сидит давно.
— Эй, — окликнула она. — Ты чей?
Щенок посмотрел на неё и опять повернул морду к трассе.
— Ишь ты. Чей такой?
Она вышла из ларька, обошла остановку кругом, заглянула под лавку, поискала глазами хозяина. Никого. Только фуры ревут да ветер несёт по асфальту сухой лист.
— Подбросили, значит, — сказала Нюра. — Ну да, кому ж такой нужен.
Оглядела его. Щенок как щенок: рыжий, ушастый, с белой манишкой и тёмным пятном на спине. Глаза карие, умные, без детской глупой бессмысленности. Сидел, как привязанный.
— Иди к ларьку, — сказала она. — Нечего тут мёрзнуть.
Щенок не шелохнулся.
— Ты что, глухой?
Она подошла и хотела взять его на руки. Щенок попятился, но не убежал. Выскользнул из её ладоней и вернулся ровно на то же место, где сидел, и снова сел.
Нюра постояла над ним, подбоченясь.
— А-а-а, — протянула она медленно. — Ждёшь, значит. Вот ты упрямая душа.
Она вернулась в ларёк, налила в блюдце молока, отломила кусок хлеба, подумала и добавила кусок колбасы от собственного обеда. Вынесла, поставила рядом. Щенок набросился на еду, поглядывая на женщину с опаской.
— Ешь-ешь, — буркнула она. — Мне не жалко.
Вечером ударил мокрый снег, тот самый, ноябрьский, с дождём пополам, от которого ломит кости. Нюра выглянула в окошко: щенок сидел на прежнем месте, весь взъерошенный, мокрый до нитки, и дрожал.
— Тьфу ты, — сказала она в сердцах. — Дурак.
Взяла старую телогрейку, вынесла, бросила на бетон. Щенок вздрогнул, но с места не двинулся.
Нюра вернулась, закрыла ларёк на ночь и пошла домой, в соседнюю деревню, на последнем автобусе. Стояла в салоне, держалась за поручень и всю дорогу видела перед собой, как наяву сидящую фигурку.
Утром, в шесть, она пришла первой. Автобус из города ещё не пришёл, трасса была пустая. Щенок сидел там же, уже на телогрейке.
Андрей не спал.
Первую ночь он лежал и смотрел в потолок. В голове крутилось одно и то же: ровная спина, поднятая морда.
Утром он сел завтракать.
— Пап, а где Заплатка? — спросила Соня.
Соне было восемь. Она с самого начала ждала щенка, как дети ждут чуда: рисовала его в тетрадках, придумывала ему клички, на каждом уроке труда мастерила для него то поводок, то миску из глины. «Когда дедушка нам его привезёт?» — спрашивала она ещё осенью. А когда деда не стало, просто молча подошла к отцу, взяла его за рукав и спросила: «А щенок теперь наш?»
— Заплатка… — Андрей поставил чашку на стол. — Он убежал.
— Как убежал?
— Ну, так. Отвернулся, а его нет. Наверное, убежал в лес. Или в деревню. Его, может, подобрали.
Соня посмотрела на него. Долго, внимательно, по-взрослому. У неё были отцовы глаза, серые, прозрачные, не умевшие хитрить.
— Ты искал?
— Искал.
Она кивнула. Съела свою кашу. Потом встала, взяла рюкзак и сказала спокойно, ровным голосом, от которого у Андрея дёрнулось в груди:
— Ладно. Тогда я его потом сама найду.
И ушла в школу.
Лариса стояла у плиты спиной к нему и мыла ложку. Мыла долго. Слишком долго для одной ложки.
— Ну чего ты, — не выдержал он. — Скажи что-нибудь.
— А что тут скажешь? — ответила она тихо, не оборачиваясь. — Ты взрослый человек. Ты сам знаешь, что сказал ребёнку.
Он хотел оправдаться. Про хозяйку, которая не пускает. Про покупателей, которые не хотят собаку. Про кредиты. Про приют, где мест нет. Все слова были правильные, и все они, пока он собирал их во рту, рассыпались в сухую шелуху.
— Лара…
— Не надо, Андрей. Я не обвиняю. Я просто… — Она повернулась, и он увидел, что глаза у неё красные. — Я просто думала, что я замуж за другого человека выходила.
Он пошёл на работу. Устроился по знакомству водителем в доставку, сидел за рулём по двенадцать часов. В городе была слякоть, фары слепили, на каждом перекрёстке стояла толпа. В какой-то момент он поймал себя на том, что на светофорах смотрит на остановки. На каждой остановке, на каждой лавке: нет ли рыжего пятнышка?
В тот день он развозил заказы. Последний был на окраине, в частном секторе: женщина вышла к калитке за коробкой, а за ней выкатился старый лохматый пёс, седой на морде, с мутными глазами. Увидел Андрея, замахал хвостом, заулыбался во всю пасть, как умеют только собаки, и ткнулся ему носом в ладонь.
— Не бойтесь, он добрый, — сказала женщина. — Всех любит.
Андрей кивнул. Хотел сказать «хороший пёс», но слова застряли. Он сунул ей коробку, расписался, дошёл до фургона, сел за руль и просидел минут десять, глядя в лобовое стекло. Руки лежали на баранке, и он не мог их оторвать.
Дважды он доставал телефон и набирал номер районной службы. Дважды клал обратно. Что он скажет? Здравствуйте, я вчера бросил собаку на трассе, не подскажете, не подобрал ли кто?
Вечером второго дня Лариса не стала готовить ужин. Сказала, что у неё голова. Соня ела хлеб с маслом и молчала. Он не смотрел на неё.
Ночью ему приснился отец.
Степан Игнатьич сидел на крыльце, как всегда, в старой телогрейке, и чистил картошку. Рядом лежал щенок. Отец поднял голову и спросил, не глядя:
— Андрюха, ты где был?
— На работе, — ответил Андрей во сне.
— А собака где?
Андрей открыл рот, и ничего не вышло.
— Эх ты, — сказал отец мягко. Без злобы, даже жалостливо, как говорят с малым ребёнком. — Я ведь тебе говорил. Дом без живого существа мёртвый.
Андрей проснулся с мокрым лицом.
На третий день Нюра уже знала повадки щенка
Знала, что щенок встаёт при каждом останавливающемся автомобиле. Стоит едва тормоза зашипят, вскакивает, вытягивается на лапах. Вглядывается в лица. А потом, не найдя того, кого ждал, опускает уши, возвращается на своё место и садится. Так же ровно. Так же терпеливо.
— Господи, — шептала она себе под нос. — Господи, да что ж за зверь такой…
В первый день она пыталась его увести. На второй уже не пыталась. Один раз она не выдержала и села рядом на лавку.
— Слушай, дурачок, — сказала она. — Он не вернётся. Ты это понимаешь? Не вернётся он. Бросил он тебя.
Щенок повернул к ней голову. Поглядел. Моргнул. И опять отвернулся к трассе. Точь-в-точь как человек, которому сказали глупость, а он слишком вежлив, чтобы спорить.
На второй день на Развилку заехал Кузьмич, сосед по торговле, привёз бидон мёда. Увидел щенка, крякнул, почесал затылок.
— Нюр, чего он у тебя тут сидит? Больной, что ли?
— Нет. Ждёт.
— Чего ждёт?
— Хозяина, чего ж ещё.
— Так хозяин же… — Кузьмич махнул рукой в сторону трассы. — Явно бросил он его. Ясно как день. Давай я заберу. У меня сарай есть, будка, цепь. Парень справный будет.
— Не дам, — сказала Нюра так резко, что Кузьмич отступил. — Не твой.
— А твой, что ль?
— И не мой.
Кузьмич поглядел на неё, как на тронутую, пожал плечами и укатил. А Нюра ещё долго стояла у ларька, и сама не понимала, откуда в ней взялась такая жёсткость.
Водители автобусов знали его. Старый Семёныч, который водил последний рейс на райцентр, каждое утро высовывался из окна и кричал:
— Нюра! Это чей кабысдох?
— Мой, — отзывалась она, сама удивляясь. — Мой теперь.
— А звать как?
— Сидор.
— Ну, Сидор, держись, — говорил Семёныч и бросал ему через окно кусок сахара.
За двадцать шесть лет у остановки Нюра всякое видела. Видела, как оставляли стариков, детей, видела, как выбрасывали из окон машин котят и щенков. Привыкла. Научилась не принимать близко. Но тут что-то в ней подломилось.
В ту ночь она впервые не поехала домой. Постелила на лавке в ларьке, укрылась старым пальто и лежала, слушая, как гудят фуры и скрипит вывеска. Щенка она оставила снаружи: пускай, раз такой упрямый. Но около полуночи услышала за стенкой тонкий протяжный звук. Не лай и не вой, а что-то между. Так скулит ребёнок во сне, когда ему снится, что мама ушла.
Нюра поднялась, выглянула в окошко. Щенок сидел под фонарём и, подняв морду, тихо тянул свою жалобу в чёрное небо. Не требовал, не звал. Просто говорил: я здесь. Я тут сижу. Ты найди меня.
— Ну чего ты, чего, — прошептала Нюра, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Придёт он. Придёт, глупый. Куда ж он денется.
Она сама не верила, а говорила. И от этого вранья на душе стало ещё горше.
В пятницу вечером Соня вытряхивала из отцовой куртки карманы: мама просила отнести её в чистку. И вытряхнула на пол маленький красный ошейник.
Андрей сидел за столом. Увидел и замер.
Он снял его там, на остановке, потому что не хотел, чтобы кто-то по ошейнику вышел на него. Положил в карман и забыл.
Соня подняла ошейник. Повертела в руках. Прочитала вслух выбитые на металлической бирке буквы, которые отец заказал ещё в октябре, едва взял щенка:
— «Заплатка. Берёзовка, дом семь».
Подняла глаза на отца.
— Пап, — сказала она очень тихо. — Он что, без ошейника убежал?
Андрей молчал.
Лариса, стоявшая в дверях, вздрогнула.
Она положила ошейник на стол перед отцом. Аккуратно, как кладут что-то хрупкое.
— Он ведь не убежал, папа, да?
Тишина.
Андрей попробовал сказать «да». Попробовал «нет». Не получилось ни то ни другое. Из горла вышел странный звук, будто кто-то с силой выдавил воздух из мехов.
Он уронил голову на руки.
— Я его оставил, — произнёс он. — Я его на остановке оставил, на Развилке. Я думал, возьмёт кто…
Соня не заплакала. Не закричала. Просто стояла и смотрела на него, и в этом взгляде было больше, чем в любом крике.
Лариса шагнула вперёд. Руки у неё были сжаты в кулаки.
— Едь, — сказала она. Одно слово. Но таким голосом, что Андрей поднял голову. — Сейчас. Немедленно. Если он там, привезёшь. Если нет… — Она запнулась. — Ты просто едь.
Он вскочил, схватил куртку и ключи. В дверях обернулся:
— Лара, я…
— Едь, Андрей.
Он выбежал.
Девяносто километров он проехал за час десять. Дворники не справлялись с мокрым снегом, дорога была в колее, фуры обдавали грязью, он обгонял на сплошной, зная, что за такое лишают прав, и ему было всё равно. Руки на руле тряслись.
По дороге он вспоминал всё подряд. Как отец сажал его маленького на раму велосипеда. Как учил водить трактор. Как однажды, лет в двенадцать, Андрей соврал ему про разбитое окно, и отец, всё поняв, сказал только: «Вранья я не боюсь. Боюсь, что ты привыкнешь». А он привык. Вот оно, вышло, привык.
«Только бы не умер, — повторял он как заклинание, как молитву, которую не умел. — Только бы жив. Господи, пожалуйста, пусть сидит. Пусть там сидит. Я заберу. Я всё сделаю. Только бы сидел».
Развилка показалась в темноте издалека: тусклый фонарь, зелёная будка, навес остановки. Он сбросил скорость, подъехал, не заглушив мотора, выскочил на обочину.
На лавке под навесом, на самом краю, спиной к ветру, лицом к трассе, сидел щенок.
Худой. Телогрейка какая-то сползла на землю.
Андрей остановился в десяти шагах.
Щенок повернул к нему голову. Увидел. Узнал. Андрей видел, как у него дрогнули уши, как напряглось всё тело, как, казалось, сейчас сорвётся, прыгнет, бросится навстречу…
Но не двинулся. Не верил еще своему счастью..
— Заплатка, — позвал Андрей хрипло. — Заплаточка…
Из ларька вышла женщина. Невысокая, сухая, в тёмной куртке, с лицом, как печёное яблоко. Остановилась, сложила руки на груди и посмотрела на Андрея так, что он не выдержал и опустил глаза.
— Ну здравствуй, — сказала она. — Явился.
— Это… это мой.
— Он сидит, не уходит, — сказала Нюра. — Третьи сутки уже. Я его кормила. Я его в ларёк пыталась затащить. Но он убегает. Как на пост. И ждёт.
Андрей закрыл рот рукой.
— Я думала, он помрёт тут, — сказала Нюра.
Она шагнула ближе.
— Я таких, как ты, видала. Много. И знаешь что? Ни один не вернулся. Ни один. А ты, значит, вернулся.
— Я не мог, — начал он, и голос сорвался. — Я не спал. Мне дочка… Она сказала…
— Мне не надо твоих оправданий.
Андрей шагнул к лавке. Опустился на колени прямо в грязь, в мокрый снег, на разбитый асфальт. Щенок смотрел на него с расстояния в один шаг.
— Заплатка, — сказал он тихо. — Это я. Прости меня. Прости, дурака…
Щенок вскочил.
Он не побежал, а как будто взорвался: взвизгнул, закрутился, упал, вскочил, снова упал, ударился лбом о его колено, обхватил лапами руку, лизал лицо, шею, подбородок, куртку, вцепился зубами в рукав и не отпускал. Скулил, взахлёб, на высокой ноте, как плачут дети. И Андрей, прижимая к груди тощее, дрожащее, мокрое тельце, плакал вместе с ним. Навзрыд. Не стесняясь. Как не плакал, наверное, с тех пор, как ему было десять лет.
— Прости, — повторял он. — Прости, прости, прости…
Нюра отвернулась. Достала из кармана платок, высморкалась, вытерла глаза.
— Эх, — пробормотала она. — Такой взрослый мужик…
Она постояла так, глядя в темноту. Потом достала из ларька свёрток. Протянула.
— Это что?
— Колбаса. Ему.
— Я заплачу.
— Заплатишь. Поставишь себе зарубку. На всю жизнь. — Она посмотрела ему в лицо, внимательно, строго, как смотрят, когда решают, прощать или нет.
Андрей поднялся, прижимая щенка к груди. Дошёл до машины. Уже взявшись за дверцу, обернулся.
— Как вас зовут?
— Нюра.
— Нюра, а вы… Вы приезжайте к нам. Или мы к вам.
— Езжай, — сказала Нюра. Голос у неё предательски дрогнул. — Езжай, пока я не передумала и не отобрала.
Домой он вернулся в три часа ночи.
Окна горели. Лариса не спала. Дверь открылась прежде, чем он нажал звонок, и на пороге выросли две фигуры: высокая, в халате, и маленькая, в пижаме с зайцами.
Соня увидела свёрток в его руках. Увидела рыжее ухо, торчащее из-под куртки. Увидела глаза.
Она не закричала. Не бросилась. Сначала замерла, будто боялась спугнуть. А потом тихо, одними губами, сказала:
— Заплатка?
Щенок выскользнул из куртки, шлёпнулся на пол в прихожей, сел и посмотрел на неё. И девочка, не двигаясь, присела на корточки, раскрыла объятия, и он влетел в них, как пуля.
Лариса прислонилась к косяку и закрыла рот ладонью. Андрей стоял в дверях, мокрый, грязный, не зная, куда девать руки.
— Он там сидел, — сказал он. — Все три дня. Не ушёл.
— Знаю, — ответила Лариса. — Я чувствовала.
— Лара, я…
— Помолчи.
Она подошла, взяла его за мокрый воротник и вдруг притянула к себе, прижала лицо к его груди. Так стояли долго. Она вздрагивала, и он понял, что она тоже плачет, тихо, как плачут женщины, слишком долго державшие слёзы внутри.
— Я говорила с Тамарой Ивановной, — сказала она наконец, не отстраняясь. — С хозяйкой. Звонила ей вчера. Рассказала всё. Думала, она хоть выслушает… — Лариса всхлипнула. — Она сказала: ладно. Пусть живёт. Но за ковёр, если что, ты ответишь.
Андрей засмеялся. Рыдая и смеясь одновременно, он обнял жену, уткнулся в её волосы.
— Я дурак, Лара.
— Дурак, — подтвердила она.
Соня что-то шептала щенку, обнимая его за шею, а он лизал её нос, щёки, уши, и в прихожей стоял невыносимый, чудесный шум.
Позже, когда все наконец сели за кухонный стол и Лариса согрела чайник, а щенок, наевшись, свернулся под столом на старом папином свитере и мгновенно уснул, Соня подняла глаза.
— Пап, — сказала она.
— Что?
— Я тебя не простила.
Он кивнул. Принял, как принимают приговор.
— Но я тебя… — она задумалась, подбирая слово. — Я тебя люблю. Только ты больше так не делай. Никогда. Ни с кем.
— Не буду.
— Пообещай.
— Обещаю.
Она кивнула и опустила глаза в чашку.
Андрей смотрел на неё и думал: восемь лет. Восемь лет, а у неё уже есть право вынести ему вердикт.
Потом он встал, подошёл к столу, где лежал красный ошейник с бляхой. Присел, осторожно, чтобы не разбудить, застегнул его на тонкой шее щенка. Тот вздохнул во сне, дёрнул лапой.
— «Заплатка. Берёзовка, дом семь», — прочёл Андрей вслух.
Помолчал.
— Лар, а дом… Может, не продавать? Ну, не сразу. Пусть будет. Летом поедем. Соне раздолье, Заплатке раздолье. Я ремонт сделаю. Деньги найду.
Лариса посмотрела на него. Долго. Потом чуть улыбнулась, впервые за год.
— Найдёшь, — сказала она. — Я теперь верю.
За окном начинало светать. Мокрый снег кончился, и по стёклам ползли длинные розовые полосы. Щенок спал, положив голову на Андреевы ботинки, прямо на шнурки, как положил в первый день.
Андрей не пошевелился. Он знал, что теперь будет сидеть так, сколько нужно. Хоть до обеда. Хоть до вечера.
Потому что тоже, оказывается, умел ждать.
В следующую субботу они всей семьёй поехали на Развилку. Соня везла в сумке банку варенья, Лариса пакет с тёплой шалью, Андрей коробку с хорошим кормом для всех собак, которые только встретятся Нюре на пути.













