— Твоя мамаша звонит мне на работу по пять раз в день с вопросом: не забеременела ли я, а ты говоришь: «Потерпи, она просто хочет внуков»?! Это психологическое насилие! Я не инкубатор для утех твоей мамочки! Я хочу детей от мужчины, который меня защитит, а не от того, кто позволяет меня травить! — кричала Алина, швыряя сумку на пуфик в прихожей с такой силой, что металлический замок оставил царапину на обоях.
Её грудь ходила ходуном, а в висках стучала кровь, заглушая даже шум работающей вытяжки. Она стояла в коридоре, всё ещё в пальто, чувствуя, как внутри закипает густая, темная ярость, которую она сдерживала последние полгода.
Дмитрий выглянул из кухни. В руках он держал половник, с которого капал какой-то белесый бульон. На его лице застыло выражение вселенского спокойствия и легкой снисходительности — так смотрят на расшалившегося ребенка или на сломавшийся тостер. Он аккуратно положил половник на блюдце, вытер руки о льняное полотенце и вздохнул, всем своим видом демонстрируя, как тяжело быть единственным разумным человеком в этом доме.
— Алина, не передергивай и не истери с порога. Тебе вредно волноваться, кортизол убивает яйцеклетки, — его голос был ровным, почти монотонным. — Мама не звонит, чтобы травить. У неё просто повышенная тревожность, возрастное. Ей важно знать, что наш род продолжится. Ты преувеличиваешь масштаб трагедии. Ну спросила она про задержку, что в этом криминального? Мы же семья, у нас одна цель.
— Одна цель?! — Алина скинула пальто, не повесив его, а просто бросив на банкетку. Она прошла на кухню, намереваясь налить себе воды, чтобы смыть горечь во рту. — Она написала мне в мессенджер во время совещания с требованием скинуть фото теста на овуляцию! Фото теста, Дима! Описанной бумажки! Ты считаешь это нормой? Ты считаешь, что я должна отчитываться перед твоей матерью за работу своих яичников в прямом эфире?
Дмитрий пожал плечами и вернулся к кастрюле, помешивая варево, пахнущее сельдереем и чем-то лекарственным.
— Она просто хочет помочь нам поймать момент. Ты же сама жаловалась, что мы полгода топчемся на месте. Мама читала, что современные тесты часто врут, если не смотреть динамику полоски. Она хотела взглянуть опытным глазом. У неё трое детей, Алина, она знает, как выглядит результат.
Алина задохнулась от возмущения. Она резко развернулась к холодильнику, дернула дверцу, чтобы достать графин с водой, и замерла. Её рука, потянувшаяся к ручке, повисла в воздухе.
На дверце их двухкамерного «Bosch», прямо по центру, там, где обычно висели магниты из путешествий и список покупок, красовался огромный лист формата А3. Это была распечатанная таблица, старательно расчерченная цветными маркерами. Красные зоны, зеленые зоны, желтые предупреждающие треугольники. В некоторых клетках стояли жирные восклицательные знаки, а внизу, размашистым, властным почерком свекрови, было приписано: «Дима! В эти дни никаких бань, перегрева и пива! Только белок, орехи и сон! Строго!».
— Что это? — шепотом спросила Алина, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Ей казалось, что стены кухни сузились, превращая квартиру в медицинский кабинет.
Дмитрий обернулся, проследил за её взглядом и даже слегка улыбнулся, словно гордился проделанной работой.
— А, это мама заезжала днем, пока ты была в офисе. Привезла график. Сказала, что мы подходим к вопросу деторождения хаотично и безответственно. Она сопоставила твой цикл с лунным календарем, твоими прошлыми датами и рекомендациями какого-то профессора. Смотри, вот зеленые зоны — это фертильные окна. Нам нужно стараться именно в четверг и пятницу, с семи до девяти вечера, когда гормональный фон оптимален. Удобно же, не надо ничего в голове держать. Зашел на кухню, глянул — и понятно, какой план действий. Это проектный подход, Алина.
Алина смотрела на красные и зеленые квадраты, и ей казалось, что её раздели догола прямо посреди оживленной площади. Её интимная жизнь, её тело, её физиология — всё это теперь висело на всеобщем обозрении, превращенное в производственный табель. Её спальня стала цехом, а она — станком, который должен выдать деталь по ГОСТу.
— Ты позволил своей матери составить расписание нашего секса? — медленно произнесла она, поворачиваясь к мужу. — Ты пустил её в нашу постель с этим… с этим графиком дежурств? Ты в своем уме, Дима?
— Ну зачем так грубо? «Секс», «постель»… Речь идет о зачатии, — поморщился Дмитрий, пробуя варево на соль. — Никто никуда не лезет. Это просто наука и статистика. Мама сказала, что бессистемные попытки истощают мою спермограмму и твой ресурс. Нужна дисциплина. Ты же менеджер, ты должна понимать эффективность планирования. Мы просто оптимизируем процесс.
— Оптимизируем?! — Алина рванула лист с холодильника. Магниты с треском посыпались на пол, один из них, в виде сердечка, раскололся надвое. Она скомкала плотную бумагу, с наслаждением сминая зеленые и красные клетки, превращая график в уродливый бумажный ком. — Это моя жизнь! Это моя матка, а не общественный транспорт, который ходит по расписанию Ларисы Петровны!
— Что ты делаешь?! — Дмитрий бросил ложку и кинулся к ней, пытаясь выхватить комок, но Алина швырнула его в мусорное ведро, прямо в мокрые картофельные очистки. — Мама старалась, чертила, высчитывала полдня! Ты ведешь себя неадекватно! Неудивительно, что у нас ничего не получается. От такой истерии матка в тонусе, сперматозоиды просто не выживают в такой кислотной среде! Тебе надо успокоительное пить, а не орать.
— Ах, мама говорила про среду? — Алина прищурилась, её голос стал тихим и злым. — А мама не говорила, зачем она сегодня проверяла мою историю покупок в аптеке? Мне пришло уведомление о списании баллов. Я позвонила на горячую линию, думала, карту взломали. А оператор сказал, что покупка была совершена в аптеке у её дома. Она использовала мой номер, чтобы посмотреть, что я брала в прошлом месяце. И знаешь, что она мне высказала по телефону час назад? Что я убийца, потому что покупаю «Нурофен»!
— И правильно высказала, — буркнул Дмитрий, выключая плиту. Он был искренне возмущен поступком жены с графиком и теперь даже не смотрел на неё. — Обезболивающие подавляют овуляцию, блокируют выход яйцеклетки. Это любой дурак знает, а ты травишь организм химией. Ты глушишь боль, а вместе с ней убиваешь наши шансы. Мама просто контролирует, чтобы ты не навредила процессу по глупости. Кто-то же должен следить за твоим здоровьем, раз ты сама такая безответственная.
— Безответственная? У меня мигрени, Дима! Я работаю по десять часов, чтобы мы платили ипотеку за эту квартиру! У меня голова раскалывается так, что я свет видеть не могу!
— Могла бы и потерпеть ради ребенка, — он сел за стол и начал накладывать себе бурое рагу. — Мама нас троих родила и ни одной таблетки не выпила. Терпела. Женщина должна уметь жертвовать комфортом, это природа. А ты только о себе думаешь. Голова у неё болит… А у мамы сердце болит за то, что у нас пустота в детской. Садись есть. Там сельдерей и тыква, это полезно для эндометрия. Мама специально рецепт нашла и привезла продукты.
Алина смотрела на мужа, жующего тушеный сельдерей с выражением покорного мученика, и видела перед собой не мужчину, а какой-то безвольный придаток к Ларисе Петровне. Орган, который функционирует только по команде извне. Ей стало страшно. Не от криков, а от того спокойствия, с которым он оправдывал тотальную слежку.
— Я не буду это есть, — сказала она сухо, чувствуя, как внутри что-то надломилось. — И график твой я выбросила. Если твоя мать еще раз зайдет в эту квартиру без моего ведома и приклеит что-то на мой холодильник, я сменю замки. И мне плевать, что она дала денег на первоначальный взнос.
Дмитрий замер с вилкой у рта. Он медленно поднял на неё глаза, в которых читалось искреннее, незамутненное удивление, переходящее в холодное раздражение.
— Ты не сменишь замки, Алина. Потому что в субботу мама придет с утра. Она хочет провести ревизию наших запасов продуктов и бытовой химии. Сказала, что у тебя в шкафах слишком много консервантов, сахара и токсичных моющих средств. Это всё влияет на гормоны. Будь добра, встреть её нормально, улыбнись и не позорь меня. Мы делаем общее дело.
Он снова уткнулся в тарелку, всем видом показывая, что аудиенция окончена. Алина стояла посреди кухни, слушая ритмичное чавканье мужа, и понимала, что суббота станет не просто выходным днем. Это будет день, когда её жизнь окончательно попытаются упаковать в стерильный контейнер для анализов.
Суббота, которая должна была стать островком тишины и покоя, началась со звука, похожего на сигнал воздушной тревоги — с настойчивого, длинного звонка в дверь. На часах было восемь тридцать утра. Алина, ещё толком не проснувшаяся, натянула халат и поплелась в прихожую, уже зная, кто стоит за дверью. Дмитрий даже не пошевелился в кровати, лишь натянул одеяло на голову, словно прячась в окопе перед неизбежным артобстрелом.
Лариса Петровна ворвалась в квартиру как штормовой фронт. В обеих руках у неё были тяжелые пакеты, от которых пахло сыростью и чем-то кисломолочным. Она не разулась, сразу прошагала на кухню, оставляя на ламинате грязные следы от осенних ботинок.
— Ну что, спящие красавицы? — её голос был бодрым до отвращения. — Пока вы тут дрыхнете, организм голодает. Я привезла правильный завтрак. Творог с фермы, настоящий, жирный, а не та замазка из пальмового масла, которой вы травитесь. И сельдерей. Много сельдерея.
Алина молча наблюдала, как свекровь выкладывает на стол продукты. Творог выглядел зернистым и сухим, сельдерей торчал из пакета унылыми зелеными палками. Лариса Петровна хозяйским жестом открыла их холодильник, поморщилась, увидев палку колбасы, и решительно сдвинула её в самый дальний угол, освобождая место для «полезного».
— Дима! Вставай! — крикнула она в сторону спальни. — Тебе нужно белковое окно закрыть! Алина, ставь чайник. Только не кипяти ту воду, что в нем, налей свежую, отстоянную. В той уже тяжелые металлы осели.
Дмитрий появился на кухне через пять минут, заспанный, в одних трусах, почесывая живот. Он покорно сел за стол, где мать уже навалила ему гору творога, политого какой-то серой жижей — видимо, домашней сметаной.
— Ешьте, — скомандовала Лариса Петровна, не садясь сама. — А я пока проверю, чем вы тут дышите и моетесь.
Алина поперхнулась первой ложкой творога. Он был кислым и вязал рот.
— В смысле «проверю»? — переспросила она, чувствуя, как внутри снова поднимается вчерашняя волна протеста. — Лариса Петровна, сядьте, попейте чаю. Не надо никуда ходить.
Но свекровь уже была в коридоре. Послышался щелчок выключателя в ванной, затем — звук открываемых шкафчиков. Звякнуло стекло. Что-то упало. Алина вскочила из-за стола, бросив ложку.
— Дима, скажи ей! — прошипела она мужу. — Какого черта она роется в моей ванной?
Дмитрий, прожевывая творог, невозмутимо пожал плечами.
— Она говорила, что хочет посмотреть состав твоих шампуней. Алина, сядь. Мама химик по первому образованию, она разбирается.
Алина не села. Она быстрым шагом направилась в ванную комнату и застыла на пороге. Лариса Петровна сидела на бортике их акриловой ванны. На стиральной машине, как на операционном столе, была вывалена вся косметика Алины: кремы, дезодоранты, гели для умывания, дорогие сыворотки, которые она заказывала из-за границы. Свекровь держала в руках баночку ночного крема, щурилась, читая мелкий шрифт, и качала головой с видом патологоанатома, обнаружившего неоперабельную опухоль.
— Ты это видела? — Лариса Петровна ткнула пальцем в этикетку. — Метилпарабен. Пропилпарабен. Алина, ты в своем уме? Это же консерванты! Они накапливаются в тканях и имитируют эстрогены. Твой организм думает, что гормонов достаточно, и перестает их вырабатывать. Ты сама себя стерилизуешь за свои же деньги!
С этими словами она швырнула баночку, стоившую пять тысяч рублей, в мусорное ведро, стоящее под раковиной. Глухой удар пластика о дно ведра прозвучал как выстрел.
— Что вы делаете?! — Алина бросилась к ведру, но свекровь преградила ей путь корпусом, продолжая методично сгребать с машинки флаконы.
— Спасаю твою репродуктивную систему, дурочка! — рявкнула она, хватая дезодорант. — А это что? Алюминий! Он блокирует потовые железы, токсины не выходят, а идут прямиком в лимфу, в грудь, в матку! Ты закупориваешь себя как консервную банку! В мусор!
В ведро полетел антиперспирант, за ним — гель для душа с ароматом манго («сплошные фталаты, отдушка вызывает мутации!»), затем — шампунь для объема («лаурилсульфат натрия разрушает белковую структуру яйцеклетки!»).
— Прекратите! — Алина попыталась выхватить у неё из рук свою косметичку, но Лариса Петровна вцепилась в неё мертвой хваткой. — Это мои вещи! Уходите отсюда!
На шум прибежал Дмитрий. Он стоял в дверях, жуя кусок хлеба, и переводил взгляд с красной от гнева жены на раскрасневшуюся от праведного рвения мать.
— Дима! — закричала Алина. — Она выбрасывает мою косметику! Сделай что-нибудь!
Дмитрий достал телефон и начал что-то быстро печатать.
— Подожди, Алин, — спокойно сказал он, не отрываясь от экрана. — Вот, Википедия пишет: «Парабены могут оказывать слабое эстрогенное воздействие». Мама права. Тут написано «могут». Зачем нам рисковать?
— Ты идиот? — Алина смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Ты сейчас гуглишь состав моего крема, пока твоя мать уничтожает мое имущество?
— Это не имущество, это яд! — отрезала Лариса Петровна, отправляя в ведро тоник с кислотами. — Посмотри на свою кожу, Алина! Она серая, пористая. Это всё печень кричит о помощи. Ты мажешься этой химией, она всасывается в кровь и травит плод еще до зачатия. Ты хочешь родить мутанта? Или аллергика? Я не позволю, чтобы мой внук страдал из-за твоего желания пахнуть искусственным манго!
— Какой внук?! — голос Алины сорвался на визг. — Нет никакого внука! И не будет, если вы будете лезть мне в трусы и в косметичку!
— Вот поэтому и нет! — торжествующе заявила свекровь, вытряхивая содержимое последнего флакона прямо в раковину. Густая жидкость потекла в слив. — Потому что ты отравлена. Мы переходим на детское мыло и хозяйственное для стирки. Я привезла кусок, он на кухне. И зубную пасту я тебе купила без фтора, травяную. Фтор угнетает щитовидку.
Алина стояла, прижавшись спиной к кафельной стене. Она смотрела на пустую полку, на переполненное мусорное ведро, где вперемешку лежали осколки её утренней рутины, её маленьких радостей, её права быть женщиной, а не племенной кобылой.
— Вы ненормальная, — тихо сказала она. — Вы больная.
Лариса Петровна выпрямилась, отряхнула руки и посмотрела на невестку с ледяным презрением.
— Я — мать, которая хочет здоровое потомство. А ты — эгоистка, которая печется о своих прыщах больше, чем о будущем семьи. Дима, вынеси мусор немедленно. Прямо сейчас, пока она не достала эту гадость обратно.
Дмитрий молча подошел, завязал пакет узлом, придавив ногой торчащую коробку от сыворотки, и взял его в руки.
— Мам, ну зачем так резко… — пробормотал он, но послушно пошел к выходу. — Хотя про алюминий я тоже слышал, вредно это.
Алина осталась одна в ванной. В зеркале отражалось её лицо — бледное, перекошенное от бессилия. Она вдруг поняла страшную вещь: для них она больше не человек. Она — контейнер. Грязный, неправильный контейнер, который нужно отмыть хлоркой, вычистить ершиком и подготовить к загрузке ценного груза. Её тело больше не принадлежало ей. Оно было национализировано семьей мужа.
Лариса Петровна заглянула в ванную снова, уже с кухни.
— И прокладки твои я тоже выбросила, те, что с ароматизатором, — бросила она буднично, как будто сообщала прогноз погоды. — В следующий раз куплю тебе марлю. Будешь крутить сама. Это гигиеничнее и воздух пропускает. Иди ешь творог, пока не прокис.
Алина сползла по стене на холодный пол. Внутри неё вместо ярости начинала расти холодная, расчетливая пустота. Это была точка невозврата, но ни муж, ни его мать этого еще не поняли.
Семейный ужин, который Лариса Петровна назвала «стратегическим совещанием», начался в семь вечера. За столом, накрытым белой, хрустящей от крахмала скатертью, собрался «ближний круг»: сама хозяйка положения, Дмитрий, Алина и приглашенная группа поддержки в лице тети Люды — громкой, дородной женщины с химической завивкой — и её мужа, дядя Коли, который уже успел опрокинуть рюмку водки «для аппетита».
Стол ломился от еды, но это изобилие было распределено с циничной избирательностью. Перед гостями и Дмитрием стояли салатницы с «Оливье», селедка под шубой, истекающая майонезом, и блюдо с румяными куриными бедрами. Перед Алиной, на отдельной тарелке с голубой каемкой, лежала сиротливая горка паровой брокколи без соли и кусок отварной индейки, напоминающий по вкусу и текстуре картон.
— Ну, за встречу! — гаркнула тетя Люда, накалывая на вилку кусок селедки. — Алинка, ты чего сидишь как на поминках? Налетай, пока горячее! А, точно… Тебе же нельзя. Ларка сказала, у тебя там всё зашлаковано.
Алина молча ковырнула вилкой брокколи. Ей хотелось встать и уйти, но ноги словно приросли к полу. Она чувствовала себя лабораторной мышью, которую выставили на обозрение перед консилиумом.
— Ей не зашлаковано, Люда, у неё эндометрий тонкий, — громко поправила сестру Лариса Петровна, вытирая губы салфеткой. — Как папиросная бумага. Я же говорила: семь миллиметров на четырнадцатый день цикла! Это же курам на смех. Куда там плодному яйцу крепиться? Оно просто соскальзывает.
Дядя Коля поперхнулся водкой, закашлялся, но тут же потянулся за огурцом, делая вид, что разговор о слизистых оболочках невестки за ужином — дело житейское. Дмитрий, сидевший рядом с Алиной, даже не повел ухом. Он с аппетитом уплетал курицу, кивая матери в такт жевания.
— Дима мне вчера переслал результаты её мазка и гормональную панель, — продолжила свекровь, доставая из сумки, стоящей прямо на стуле, планшет. — Я не поленилась, распечатала для наглядности. Люда, ты посмотри.
Она выложила на скатерть, прямо между соусником и хлебницей, несколько листов формата А4, испещренных цифрами и графиками. Алина увидела свою фамилию в шапке бланка медицинской лаборатории. Кровь отхлынула от её лица.
— Вы что делаете? — её голос прозвучал глухо, словно из бочки. — Уберите это со стола.
— А что такого? — искренне удивилась тетя Люда, беря жирными пальцами лист с анализами. — Мы же свои, родня. Чего стесняться? Ого, прогестерон-то по нижней границе! Лар, это ж ей дюфастон надо пить ведрами, а не брокколи жевать.
— Я ей говорила! — Лариса Петровна торжествующе подняла палец вверх. — А она мне про печень, про побочки… Вот, посмотрите на этот позор.
Свекровь порылась в папке и достала черно-белый снимок УЗИ. Глянцевая бумага блеснула под светом люстры.
— Вот левый яичник. Видите? Он спит! Ленивый яичник, фолликулов кот наплакал. Это в тридцать-то лет! — она тыкала вилкой в сторону снимка, едва не касаясь его зубцами. — Это называется «истощение овариального резерва». Мы тут кормим её, пылинки сдуваем, а она пустая, как барабан.
Алина перевела взгляд на мужа. Дмитрий сидел, уткнувшись в тарелку, и старательно обгладывал косточку. Он слышал каждое слово. Он видел, как его тетка масляными пальцами трогает интимные снимки его жены. И он молчал. Более того, он подлил себе морса, словно происходящее было скучной лекцией по биологии, которую надо просто пересидеть.
— Дима, — тихо позвала Алина. — Ты позволил матери распечатать мое УЗИ и показывать его гостям за едой?
Дмитрий поднял на неё глаза — сытые, маслянистые, абсолютно пустые.
— Алин, ну не начинай. Тетя Люда акушеркой двадцать лет отработала, пусть и в регистратуре потом сидела. Она дело говорит. Это же коллективный разум. Мы проблему решаем.
— Проблему? — переспросила Алина.
— Конечно, проблему! — вмешалась тетя Люда, откладывая снимок прямо на хлебную тарелку. — У тебя, девка, матка в ретрофлексии, загиб кзади. Тебе ж в классической позе вообще нельзя. Только «березка»! После дела ноги на стену закидываешь и лежишь сорок минут, чтобы затекло куда надо. А ты, поди, сразу в душ бежишь смываться? Вот всё и вытекает.
— Точно! — подхватила Лариса Петровна. — Гигиена подождет. Главное — результат. И еще, Коля, расскажи им про бобровую струю.
Дядя Коля, дожевавший огурец, оживился.
— Во-во! Настойка на бобровой струе. У меня мужики в гаражах брали, у всех жены через месяц понесли. Вонь, конечно, страшная, но оно того стоит. Я вам банку принесу. Тебе, Димон, для крепости, а ей — для прогрева нутра.
— Вы слышите себя? — Алина отодвинула тарелку. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, разрастался холодный, тяжелый ком. — Вы обсуждаете мою позу в постели, мою матку и бобровую струю, пока жуете салат. Вы считаете меня племенной кобылой, которую надо правильно спарить?
— Не кобылой, а женщиной, которая не выполняет свое предназначение! — отрезала свекровь, и её голос стал жестким, как удар хлыста. — Ты живешь в квартире моего сына, ешь продукты, которые я покупаю, и при этом смеешь воротить нос от помощи? Ты посмотри на себя! Кожа бледная, бедра узкие, таз неразвитый. Инкубатор из тебя так себе, прямо скажем, но мы пытаемся выжать хоть что-то! А ты еще и огрызаешься?
В комнате повисла тишина, нарушаемая только чавканьем дяди Коли, который решил не прерывать трапезу ради скандала. Алина смотрела на Дмитрия. Она ждала. Одной фразы. «Мама, замолчи». «Не смей так говорить с моей женой». Хоть чего-то.
Но Дмитрий лишь тяжело вздохнул, вытер рот салфеткой и сказал:
— Мам, ну про «инкубатор» это ты, конечно, жестко… Но по сути-то верно. Алин, давай не будем портить вечер. Тетя Люда дело говорит про «березку». Попробуем сегодня. Ну что тебе стоит ноги задрать?
В этот момент в голове Алины что-то щелкнуло. Громко, отчетливо, как затвор пистолета. Картинка сложилась. Снимок УЗИ, лежащий рядом с надкусанным хлебом. Жирные пальцы тетки на её анализах. И муж, предлагающий «задрать ноги» по команде родственников.
Это был не ужин. Это было публичное вскрытие. И пациент на столе был еще жив, хотя все вокруг уже делили его органы.
Алина медленно встала. Стул скрипнул по паркету, прозвучав как скрежет ножа по стеклу.
— Ты куда? — нахмурилась Лариса Петровна. — Мы еще десерт не ели. Я привезла гематоген, тебе железо поднимать надо.
— Я сыта, — сказала Алина. Её голос был абсолютно ровным, лишенным эмоций. Она смотрела на свекровь не как на врага, а как на насекомое. — Сыта вами, вашей брокколи и вашей заботой по горло.
Она развернулась и пошла в спальню.
— Истеричка! — крикнула ей в спину тетя Люда. — Мужика голодным оставила!
— Пусть поест бобровой струи, — бросила Алина, не оборачиваясь. — Ему полезно. Для крепости хребта, которого у него нет.
Она вошла в комнату и закрыла дверь. Но не на замок. В этом уже не было смысла. Замки здесь больше не работали, потому что враг был не снаружи. Враг спал с ней в одной постели.
Алина не плакала. Внутри неё словно выключили рубильник, отвечающий за эмоции, оставив только холодный, яркий свет операционной лампы. Она открыла шкаф, с грохотом выдвинула спортивную сумку и начала методично сбрасывать в неё вещи. Джинсы, свитера, белье — всё летело в темное жерло сумки комом. Ей было плевать, что они помнутся. Главное — чтобы в них не осталось запаха этого дома, запаха вареного сельдерея и затхлости чужих ожиданий.
Дверь в спальню распахнулась без стука. На пороге стоял Дмитрий, жуя батончик гематогена. Его лицо выражало смесь раздражения и скуки.
— Ну и что это за демонстрация? — он проглотил кусок и вытер рот тыльной стороной ладони. — Мама там настойку достала, дядя Коля тост говорит за наш будущий приплод, а ты тут сумками гремишь. Хватит цирка, Алин. Пошли, извинишься перед тетей Людой, и закроем тему. Тебе еще в «березке» стоять.
Алина застегнула молнию на сумке с таким резким звуком, будто провела ножом по стеклу. Она выпрямилась и посмотрела на мужа. Взгляд был сухим, оценивающим, как у патологоанатома перед вскрытием.
— Я не буду стоять в «березке», Дима. И извиняться перед твоим табором я тоже не буду. Я ухожу.
Дмитрий закатил глаза, словно услышал плохую шутку.
— Куда ты уходишь? На ночь глядя? К маме побежишь жаловаться? Алина, это несерьезно. У нас ипотека, у нас планирование. Мама уже договорилась с репродуктологом на вторник. Ты не можешь просто так взять и свалить из-за того, что тебе правду сказали про твой ленивый яичник.
— Правда? — Алина усмехнулась. Это была страшная усмешка, от которой у Дмитрия перестал жеваться гематоген. — Ты хочешь правды? Пойдем. Я покажу тебе правду. Всем вам покажу.
Она схватила сумку, перекинула ремень через плечо и, грубо оттолкнув мужа плечом, вышла в коридор, а оттуда — в гостиную.
Застолье было в разгаре. Дядя Коля уже раскраснелся, тетя Люда ковыряла вилкой в зубах, а Лариса Петровна держала в руках тот самый снимок УЗИ, что-то объясняя гостям. Увидев Алину с сумкой, они затихли. Тишина была не звенящей, а тяжелой, липкой, как пролитый сироп.
— Это еще что такое? — Лариса Петровна нахмурила брови, откладывая снимок. — Ты куда собралась? Мы еще схему приема витаминов не утвердили.
Алина подошла к столу. Она поставила сумку на пол, расстегнула боковой карман своей дамской сумочки, которую бросила в прихожей, и достала оттуда маленький, плоский блистер с таблетками. В нём не хватало больше половины ячеек.
— Вот ваша схема, Лариса Петровна, — Алина швырнула блистер на стол. Он скользнул по крахмальной скатерти и остановился прямо в тарелке с селедкой под шубой, врезавшись в майонезную розочку. — «Джес Плюс». Противозачаточные. Я пью их уже полгода.
В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как гудит холодильник на кухне. Лариса Петровна уставилась на таблетки, словно это была сибирская язва. Её лицо начало медленно наливаться пунцовым цветом.
— Что?.. — просипела она. — Ты… Ты пила контрацептивы? Пока мы… Пока Дима…
— Пока вы чертили графики на моем холодильнике? — жестко перебила Алина. — Пока вы рылись в моих трусах и мусорном ведре? Да. Я пила их каждое утро. Прятала на работе, в машине, в карманах зимних курток. Потому что я знала: если я забеременею в этом дурдоме, я сойду с ума.
Дмитрий, вошедший следом за женой, застыл соляным столбом. Его рот приоткрылся, делая лицо еще более глупым и беспомощным.
— Алина… Зачем? — выдавил он. — Мы же старались… Я же пил этот чертов цинк…
— Ты пил цинк, но забыл отрастить яйца, Дима, — Алина повернулась к нему, и в её голосе звенел металл. — Я смотрела на тебя и думала: неужели я хочу размножить этот генотип? Генотип мужчины, который позволяет матери обсуждать вагину своей жены за ужином? Который сидит и жует, пока его женщину унижают? Я не инкубатор для утех твоей мамочки. И я не свиноматка для твоего племенного завода. Я хотела детей от мужчины, который меня защитит. А ты даже себя защитить не можешь.
— Ах ты тварь! — взвизгнула Лариса Петровна, вскакивая со стула. Стул с грохотом опрокинулся. — Стерва! Пустышка! Ты воровала у нас время! Ты убивала моих внуков! Вон отсюда! Чтоб ноги твоей здесь не было, бракованная подстилка!
— Не трудитесь, я сама уйду, — Алина спокойно застегнула куртку. — И, кстати, Лариса Петровна. Мой гинеколог сказал, что я абсолютно здорова. «Ленивый яичник» — это ваша выдумка, вы просто читать снимки не умеете. Проблема не во мне. Проблема в том, что ваше семя здесь просто не приживается. Природа мудрее вас, она не дает размножаться в неволе.
— Дима! — заорала мать, хватаясь за сердце. — Ударь её! Сделай что-нибудь! Она меня в гроб загонит!
Дмитрий стоял, опустив руки, красный, жалкий, раздавленный. Он переводил взгляд с матери на жену, но так и не сдвинулся с места. Он привык выполнять команды, но сейчас система дала сбой.
— Вот видишь, — сказала Алина мужу, подхватывая сумку. — Ты даже сейчас ждешь, пока мама скажет тебе, что чувствовать. Прощай, Дима. Живи с мамой. Вы идеальная пара. А я найду себе мужчину, а не маменькин проект.
Она развернулась и пошла к двери. В спину ей неслись проклятия свекрови, обещания «оставить без копейки» и пьяное бормотание дяди Коли. Алина открыла входную дверь, впуская в душную, пропахшую лекарствами и злобой квартиру свежий воздух подъезда.
Она не стала хлопать дверью. Она просто аккуратно закрыла её за собой, отрезая этот кусок жизни, как гангренозную конечность. Щелчок замка прозвучал тихо, но для Алины это был самый громкий звук свободы. Она вызвала лифт, и только когда кабина поехала вниз, достала телефон и заблокировала номер Дмитрия. Навсегда…
