— Нина, ты снова положила вилки зубцами вверх.
Нина не ответила сразу. Она стояла у раковины и смотрела на тарелки в мыльной воде. За окном шёл мелкий октябрьский дождь. Такой тихий, что его почти не было слышно.
— У нас принято зубцами вниз. Ещё моя мама так делала.
Нина вытерла руки о полотенце. Повернулась. Галина Степановна стояла в дверях кухни с прямой спиной и видом человека, который только что поправил что-то важное в мироздании.
— Хорошо, Галина Степановна.
— Это не просто хорошо. Это правило дома.
Нине было двадцать шесть лет. Она прожила в этом доме уже восемь месяцев. За эти восемь месяцев она узнала, что у них принято: вилки зубцами вниз, чай заваривать только в фарфоровом чайнике, не в металлическом, полотенца вешать строго на левый крючок, а не на правый, окно на кухне открывать только с утра и только на пять минут, хлеб резать поперёк, а не вдоль, и никогда не класть сумку на стол, потому что это к бедности.
Это было ещё не всё. Но Нина уже не запоминала новые правила. Она просто смотрела и делала вид, что слышит.
Она вышла замуж за Андрея три года назад. Свадьба была скромная, в кафе на двадцать человек. Андрей Галицкий был тихим, основательным мужчиной, старше Нины на восемь лет. Он работал в проектном бюро, чертил схемы, любил порядок и очень любил маму. Это Нина поняла ещё до свадьбы. Но тогда казалось, что любовь к маме это хорошо. Признак надёжности.
Первый год они снимали квартиру. Галина Степановна приезжала по воскресеньям. Нина накрывала на стол, старалась. Свекровь ела молча, потом говорила что-то вроде: «Борщ у тебя светловат» или «Пирог немного сыроват». Нина кивала и думала, что научится.
Потом Андрей сказал, что маме тяжело одной. У Галины Степановны было своё жильё, трёхкомнатная квартира в том же районе, но Андрей сказал, что маме там одиноко и что они могли бы переехать к ней. Нина спросила, точно ли это хорошая идея. Андрей сказал, что мама не будет вмешиваться, что у неё своя комната, что они с Ниной живут своей жизнью. Нина согласилась.
Теперь она стояла у раковины и думала о вилках.
Позже вечером Андрей пришёл с работы и сразу пошёл к маме. Нина слышала их голоса из кухни. Что-то про погоду, про соседей, про какую-то передачу по телевизору. Потом Андрей вышел, поцеловал Нину в щёку и спросил, что на ужин.
— Запечённая рыба, — сказала Нина.
— Хорошо. Мама любит рыбу.
Нина накладывала рыбу на тарелки и думала, что она не спрашивала, любит ли мама рыбу. Она просто хотела запечь рыбу. Но теперь это тоже было про маму.
За ужином Галина Степановна сказала, что рыбу надо подавать с лимоном.
— У нас принято с лимоном.
— Я не купила лимон.
— Ну в следующий раз купи.
Нина посмотрела на Андрея. Андрей ел рыбу и смотрел в тарелку.
Так прошёл первый год в этом доме. Потом второй. Потом третий. Нина работала в аптеке фармацевтом. Каждое утро она уходила в семь сорок пять и возвращалась в шесть. Это были лучшие часы дня. Там она была просто Нина Галицкая, которая знала свою работу и никто не поправлял, как она раскладывает препараты.
Дома всё было иначе.
Галина Степановна была женщиной шестидесяти восьми лет, бывшим экономистом, читающей человеком. Она была не злой. Нина понимала это. Она была человеком, у которого есть система. Эта система работала в её доме пятьдесят лет. Муж Галины Степановны, Виктор Иванович, умер давно, когда Андрею было четырнадцать. После этого Галина Степановна стала единственным центром дома. Она всё держала, всё знала, всё решала. И дом был её. По-настоящему её.
Нина это понимала. Но понимание не делало вилки зубцами вниз менее раздражающими.
— Ты не замечаешь, что она делает это специально? — спросила однажды Нина у Андрея. Они лежали в постели, и Нина смотрела в потолок.
— Что она делает специально?
— Поправляет. Всегда. Каждый раз.
— Нин, она просто привыкла к своему порядку. Это её дом.
— И мой тоже.
Андрей помолчал.
— Ну конечно твой. Но ты же понимаешь, она не со зла.
— Я понимаю. Но это не значит, что это не давит.
— Ты слишком остро реагируешь.
Нина отвернулась к стене. За окном была тихая улица Краснопольская, где они жили. Фонарь напротив горел жёлтым. Она смотрела на него и думала, что Андрей произнёс это так спокойно. «Слишком остро реагируешь». Как будто это было просто фактом. Как погода. Как вилки зубцами вниз.
Она не стала продолжать разговор. Потому что уже знала, как он закончится. Андрей скажет, что мама много пережила, что она одна растила его, что надо войти в положение. И Нина войдёт. Она всегда входила.
Через несколько недель после этого разговора подруга Нины Света спросила за чашкой кофе в маленьком кафе «Берег» на соседней улице:
— Ну как там, в крепости?
Нина засмеялась.
— Нормально.
— Нин, ты каждый раз говоришь «нормально» таким голосом, что у меня сжимается что-то внутри.
— Просто устала немного.
— От чего?
Нина подержала чашку двумя руками. Кофе был горячий и пах корицей.
— От того, что у них принято.
Света посмотрела вопросительно. Нина объяснила. Про вилки. Про лимон. Про полотенца. Про то, что нельзя класть сумку на стол.
— И давно это? — спросила Света.
— С самого начала. Но сейчас как-то острее.
— Почему сейчас острее?
Нина помолчала. Она не сказала вслух то, что думала. А думала она вот что: они с Андреем уже три года как пытаются завести ребёнка. Нет, не официально, не с врачами, просто… не предохраняются и ждут. Ничего не происходит. Нина ходила к врачу, всё в порядке. Андрей тоже сходил, тоже в порядке. Просто не получается.
Нина иногда думала, что это не физическое. Что тело знает что-то, чего не знает голова. Что в этом доме, где каждый шаг поправляется, где она не может поставить вилку как хочет, что-то в ней не хочет приводить сюда ещё одного человека. Маленького, беззащитного, которого тоже начнут поправлять с пелёнок.
Но это была страшная мысль, и Нина её не говорила вслух.
— Просто устала, — повторила она Свете. — Пройдёт.
Галина Степановна любила Андрея так, как любят единственного сына, которого вырастили одна. Это была любовь собственническая, тёплая и немного душная. Как шерстяной свитер в тёплую погоду. Мешает, но выбросить жалко.
К Нине она относилась ровно. Не плохо. Кормила её борщом в её дни рождения. Спрашивала, как дела на работе. Иногда давала советы по хозяйству, которые Нина не просила, но принимала молча.
Однажды, ещё в самом начале, Галина Степановна сказала Нине что-то, что запомнилось.
Они сидели вдвоём на кухне. Андрей был в командировке. Нина пила чай. Галина Степановна вдруг сказала без предисловия:
— Ты умная девочка. Я вижу.
Нина не знала, что ответить.
— Спасибо.
— Но умным труднее. Они всё чувствуют. Это мешает.
Нина посмотрела на свекровь. Та смотрела в окно. Лицо у неё было немного другое в тот момент. Не такое, как обычно. Чуть мягче.
— Мешает жить? — спросила Нина.
— Мешает терпеть, — сказала Галина Степановна. Помолчала. Добавила: — А терпеть в семье надо. Иначе не получается.
Нина подумала тогда: кто кому должен терпеть? Но промолчала.
Прошло ещё два года. Нине исполнилось тридцать один. Они прожили в этом доме пять лет. Правила никуда не делись. Вилки по-прежнему зубцами вниз. Лимон к рыбе. Полотенца на левый крючок.
Но что-то изменилось. Нина заметила это не сразу. Галина Степановна стала немного другой. Сначала казалось, что она просто устала. Иногда она дважды спрашивала одно и то же. Иногда не могла найти очки, хотя сама же их положила на комод. Один раз она поставила чайник на огонь, ушла в комнату и забыла.
Нина выключила газ и не сказала ничего. Просто убрала чайник.
Потом Галина Степановна однажды вечером спросила Нину, звонил ли Андрей. Андрей сидел рядом.
— Мама, я здесь, — сказал он тихо.
Галина Степановна посмотрела на него. Помолчала секунду.
— А, да. Я знаю. Просто задумалась.
Андрей потом сказал Нине, что мама просто устала и что это возраст. Нина согласилась. Но она запомнила тот взгляд. Галина Степановна смотрела на Андрея ту секунду так, как будто видела его впервые и пыталась вспомнить, кто это.
Они съездили с Галиной Степановной к неврологу. Врач был спокойный, говорил коротко. Сказал, что это начало процесса. Что процесс постепенный. Что нужно наблюдение, нужна нагрузка для памяти, нужен режим, нужна забота близких.
В машине домой Андрей молчал. Галина Степановна смотрела в окно и говорила, что врачи всегда придумывают болезни, лишь бы назначать таблетки.
Дома Нина приготовила ужин. Все трое сели за стол. Галина Степановна взяла вилку, посмотрела на неё и положила зубцами вниз. Как всегда. Всё было как всегда.
Но Нина уже знала, что всё изменилось.
С того дня Нина стала делать больше. Следить за таблетками. Утром одни, вечером другие. Покупать специальный органайзер, потому что Галина Степановна путалась. Напоминать о врачах. Договариваться о приёмах, брать отгулы на работе. Раз в неделю возить свекровь на гимнастику для пожилых, потому что невролог сказал, что движение помогает.
Андрей помогал. Но по-другому. Он мог посидеть с мамой вечером, посмотреть с ней сериал. Мог сходить в аптеку, если Нина просила. Но он не видел всего остального. Он не видел, что Галина Степановна иногда не понимает, что уже обедала. Не видел, что она разговаривает с кем-то, кого нет. Не видел, что она иногда плачет ночью тихо, почти без звука.
Нина видела.
Однажды ночью Нина встала попить воды и услышала этот тихий плач. Она постояла у двери комнаты свекрови. Потом открыла.
Галина Степановна сидела на кровати и держала в руках старую фотографию. Кого там было не видно в темноте.
— Галина Степановна, — тихо позвала Нина.
Та подняла голову.
— Что такое?
— Всё хорошо. Я просто услышала.
— Иди спать. Всё хорошо.
Нина постояла ещё секунду.
— Хотите чаю?
Галина Степановна помолчала.
— Налей.
Они сидели вдвоём на кухне в два часа ночи. Нина сделала чай в фарфоровом чайнике. Галина Степановна сидела прямо, как всегда, но что-то в ней было другим. Тише. Как будто что-то отпустило.
— Это Витя, — сказала она и кивнула на фотографию, которую принесла с собой.
— Виктор Иванович?
— Да. Мы тут на море. Семьдесят восьмой год. Андрюше тогда два года было. Мы его с бабушкой оставили, поехали вдвоём. Первый раз за всё время.
Нина посмотрела на фотографию. Молодой мужчина и молодая женщина. Смеются. Море за ними светлое, летнее.
— Красивое фото.
— Да. — Галина Степановна убрала его в карман халата. — Хорошее лето было.
Помолчала. Потом сказала:
— Ты не спишь опять?
— Нет, всё нормально. Просто встала.
— Ты мало спишь. Я слышу.
Нина удивилась. Она не знала, что свекровь слышит, как она встаёт.
— Устаю немного.
— Работа?
— И работа.
Галина Степановна посмотрела на неё. Тем же взглядом, что несколько лет назад, когда говорила про умных. Прямо, чуть в сторону.
— Я знаю, что я сложная, — сказала она вдруг.
Нина не ответила.
— Я всю жизнь была сложной. Витя терпел. Андрюша привык. А ты. Ты другая. Ты не привыкла.
— Я стараюсь, — сказала Нина осторожно.
— Я знаю. Вижу.
Больше ничего не было сказано. Они допили чай. Галина Степановна ушла спать. Нина осталась сидеть на кухне ещё немного. Смотрела на фарфоровый чайник с синими цветами. Думала, что это был, наверное, самый настоящий разговор за пять лет. Странно, что ночью. Странно, что именно сейчас.
Болезнь шла медленно, но шла. Осенью Галина Степановна перестала ходить на гимнастику, потому что боялась забыть дорогу домой. Нина начала возить её сама. Зимой стало хуже. Пару раз Галина Степановна не узнавала Нину с утра. Смотрела и спрашивала, кто это. Нина говорила спокойно: «Это я, Нина, жена Андрея». Галина Степановна говорила «А» и шла к себе.
Андрей видел это и каждый раз молчал потом до вечера. Нина понимала, что ему больно. Это его мать. Это не то, что легко принять.
Но больно было и ей. По другой причине.
Она теперь проводила дома гораздо больше времени. Взяла сокращённый день на работе. Договорилась с заведующей. Теряла в деньгах, но другого выхода не видела. Андрей зарабатывал достаточно, это было не катастрофой. Но всё равно.
Она готовила еду по режиму. Следила, чтобы Галина Степановна поела. Иногда та отказывалась. Говорила, что не голодна или что еда плохо пахнет. Нина не спорила. Убирала тарелку. Через час предлагала снова.
Андрей приходил вечером. Спрашивал, как мама. Нина говорила: нормально, поела немного, спала час после обеда, вечером была в хорошем настроении. Андрей кивал, шёл к маме, сидел там полчаса, потом ужинал.
Однажды Нина сказала:
— Андрей, я хочу поговорить.
Он посмотрел на неё.
— О чём?
— О том, как мы живём сейчас.
— Что не так?
Нина села напротив. На столе стояла тарелка с остывшим супом, который она не успела поесть, потому что в обед Галина Степановна уронила стакан и испугалась, и Нина сидела с ней полчаса, пока та не успокоилась.
— Я работаю неполный день, ты это знаешь. Я провожу с мамой большую часть дня. Я занимаюсь таблетками, врачами, едой, режимом. Я встаю ночью, если слышу что-то. Я не жалуюсь. Но я хочу, чтобы ты это знал. Понимал.
Андрей посмотрел на тарелку.
— Я знаю. Я ценю.
— Мне не нужно, чтобы ты ценил. Мне нужно, чтобы ты участвовал.
— Нин, я работаю. Я обеспечиваю нас.
— Я тоже работаю.
— Неполный день.
Нина почувствовала что-то острое где-то в груди. Не боль. Что-то другое. Как будто что-то дёрнули.
— Андрей. Неполный день я взяла потому, что не могла совмещать полный с уходом за твоей мамой. Это была необходимость, не выбор.
— Я понимаю. Но ты справляешься. Ты умеешь это лучше, чем я.
— Это не аргумент.
— Нина, ну что ты хочешь от меня конкретно? Чтобы я не работал? Чтобы тоже сидел дома?
Нина встала. Взяла тарелку с холодным супом. Вылила в раковину. Стояла спиной к нему.
— Я хочу, чтобы ты знал, что я делаю. По-настоящему знал. А не «она справляется».
Андрей ничего не сказал. Нина вымыла тарелку. Они легли спать, не разговаривая. Фонарь на Краснопольской горел. Нина смотрела на него и думала, что устала. Не от Галины Степановны. От невидимости.
Ей казалось, что она стала мебелью в этом доме. Необходимой, функциональной. Которую замечают только тогда, когда она сломается.
Март принёс неожиданный перелом. Не через болезнь, не через врача. Через вилки.
Это был обычный вечер. Нина накрыла ужин. Галина Степановна была в хорошем настроении, даже разговаривала про что-то из прошлого, про соседку Клаву, которая умела делать пирожки с капустой. Нина слушала. Андрей ел.
Потом Галина Степановна взяла вилку, посмотрела на неё и сказала:
— Нина, ты снова положила вилки зубцами вверх.
Нина замерла.
Это была та же фраза. Слово в слово. Та, с которой всё началось восемь лет назад. Нина помнила тот октябрьский дождь. Помнила, как стояла у раковины.
— Галина Степановна, — сказала она тихо. — Я положила их зубцами вниз.
Свекровь посмотрела на вилку. Потом на Нину. Потом снова на вилку.
— Ну значит хорошо, — сказала она. И начала есть.
Но Андрей сказал:
— Нина, ну ладно, какая разница.
И вот это «какая разница» было не про вилки. Нина это почувствовала сразу. Это было про всё. Про восемь лет. Про «слишком остро реагируешь». Про холодный суп. Про «она справляется».
Нина положила свою вилку на стол. Встала. Вышла из кухни. Пошла в спальню. Закрыла дверь. Не хлопнула, просто закрыла.
Она сидела на кровати и смотрела в окно. Фонарь горел. Улица была тихая. В соседней квартире кто-то смотрел телевизор.
Она думала долго. Может быть, час. Может быть, больше.
Потом она достала телефон и написала Свете: «Ты в субботу свободна?»
Света ответила через минуту: «Да. Что случилось?»
«Ничего. Просто хочу поговорить».
Они встретились в субботу в том же кафе «Берег». Нина пришла без опоздания, что бывало редко, потому что обычно что-то задерживало её дома.
— Ты изменилась, — сказала Света, глядя на неё.
— В каком смысле?
— Не знаю. Как-то. Другая.
Нина заказала кофе. Долго смотрела на столешницу.
— Я думаю уйти. Не от Андрея. Просто снять квартиру. Временно. И посмотреть.
Света не сразу ответила.
— Это значит что он один будет с мамой?
— Да.
— И ты думаешь, он справится?
— Нет, — сказала Нина честно. — Не думаю. Но, может, это нужно.
— Тебе или ему?
— Ему. Мне тоже. Но в первую очередь ему.
Света помолчала.
— Ты не боишься, что это конец?
— Боюсь, — сказала Нина. — Но я больше боюсь продолжать вот так.
Домой она вернулась вечером. Андрей был на кухне, что-то читал. Мама спала. Нина поставила чайник. Они помолчали немного.
— Андрей, — сказала она наконец. — Я хочу снять квартиру. На время. Мне нужно побыть одной.
Андрей поднял голову.
— Что?
— Не навсегда. Но мне нужно. Я устала.
— Ты устала и поэтому хочешь бросить нас?
— Я хочу снять квартиру. Это не «бросить». Я помогу, я оставлю тебе всё расписано. Какие таблетки, когда. Куда везти на приём. Что она ест. Что нет. Всё.
Андрей смотрел на неё.
— Нина. Ты серьёзно?
— Да.
— И когда ты это придумала?
— Давно. Но сейчас поняла, что надо.
— А я? Я что, один буду её тянуть?
— Ты поймёшь, что значит тянуть. Это будет полезно.
Андрей встал. Прошёлся по кухне. Потом остановился у окна.
— Это жестоко.
— Нет. Жестоко это восемь лет «слишком остро реагируешь» и «она справляется».
Тишина была долгой. Чайник закипел. Нина сделала чай. Не в фарфоровом чайнике, прямо в кружке. Первый раз за много лет. Поставила кружку на стол.
— Я не знаю, что сказать, — произнёс наконец Андрей.
— Ты не обязан сейчас что-то говорить. Я уйду в следующие выходные. Дам тебе неделю. Только неделю.
— А потом?
— Не знаю. Посмотрим.
Следующие дни были странными. Нина работала, приходила домой, делала всё как всегда. Но что-то внутри стало другим. Как будто она приняла решение и оно стояло где-то рядом, тихое и твёрдое.
Она нашла квартиру через знакомых. Небольшая однушка на улице Солнечной, в двадцати минутах езды. Без ремонта, но чистая. Хозяйка попросила за месяц вперёд. Нина заплатила из своих сбережений.
За три дня до ухода она написала Андрею план. Подробный. На четырёх страницах. Таблетки с названиями, дозировками, временем приёма. Список врачей с телефонами. Режим еды. Что делать, если Галина Степановна не узнаёт его утром. Что делать, если упадёт. Что делать, если будет плакать ночью. Что говорить, как говорить.
Андрей прочитал молча. Потом сказал:
— Ты всё это держала в голове?
— Да.
— Каждый день?
— Да.
Он больше ничего не сказал.
В пятницу вечером Нина собрала сумку. Одежда, документы, немного книг. Ничего лишнего. Прошла на кухню. Повесила план на холодильник, на магнит с надписью «Сочи», который там висел с прошлого лета.
Галина Степановна сидела у окна в своей комнате и смотрела на улицу. Нина зашла.
— Галина Степановна, я на несколько дней уеду.
Та повернулась.
— Куда?
— По делам. Андрей будет рядом. Если что нужно, он поможет.
Галина Степановна посмотрела на неё долго. Нина думала, что та не поняла или не запомнит. Но Галина Степановна сказала:
— Ты давно не уезжала.
— Да.
— Хорошо. Езжай.
Нина вышла. Андрей стоял в коридоре. Смотрел на сумку.
— Нина.
— Я позвоню, — сказала она. — Если что-то серьёзное, звони в любое время.
Она вышла на улицу. Было холодно, начало апреля, ещё не весна по-настоящему. Она дошла до машины. Положила сумку. Сидела минуту, прежде чем завести мотор.
Потом поехала.
Квартира на Солнечной была маленькой и пустой. Пахла краской и чужим. Нина открыла окно. Поставила сумку на пол. Легла прямо в куртке на кровать и смотрела в потолок.
Она ждала, что почувствует вину. Или страх. Или облегчение. Не знала, что будет из этих трёх.
Пришло что-то другое. Что-то очень тихое. Как комната, в которой давно не открывали окно и вот открыли.
Первые два дня Андрей не звонил. Нина сама не звонила. Она ходила на работу полный день, потому что могла. Ела когда хотела. Спала сколько хотела. Ставила чашку куда хотела.
На третий день он написал сообщение: «Мама не хотела есть обед. Что делать?»
Нина написала: «В плане, пункт 7. Предложи через час снова, маленькими порциями».
Через полчаса: «Поела немного».
Нина написала: «Хорошо».
На четвёртый день он написал: «Она не узнала меня утром. Я не знал, что это так. Я стоял и не знал, что делать».
Нина прочитала это сообщение три раза. Потом написала: «В плане написано. Говори спокойно, своё имя, напомни где она. Не спорь, не убеждай. Просто будь рядом».
«Ты каждый день так?»
«Да».
Долгая пауза.
«Нина. Я не понимал».
Она не ответила сразу. Потом написала: «Я знаю».
На шестой день он позвонил вечером.
— Как ты? — спросил он.
— Нормально. Как мама?
— Сегодня хороший день. Разговаривала про Клаву, соседку, про пирожки. Я слушал.
— Хорошо. Это хороший знак, когда она рассказывает.
— Да. Нина.
— Что?
— Приедь. Пожалуйста. Не потому что я не справляюсь. Я справляюсь. Но я хочу, чтобы ты приехала.
Нина сидела у окна на Солнечной. За окном был вечер, и небо было такое тёмно-синее, как бывает только в апреле. Почти не настоящее.
— Я приеду завтра, — сказала она. — Мы поговорим.
— Договорились.
На следующий день, в субботу, она приехала в полдень. Позвонила в дверь. Андрей открыл. Он выглядел иначе. Не хуже. Другим.
— Мама спит, — сказал он. — Пойдём на кухню.
Они сели за стол. На столе стоял фарфоровый чайник. Андрей, оказывается, тоже умел его заваривать. Нина не знала этого.
— Я читал план каждое утро, — сказал он. — Как инструкцию.
— И?
— И я понял, что это не инструкция. Это то, что ты делала. Каждый день. Молча.
Нина взяла чашку. Чай был заварен немного крепче, чем она любит. Но она не сказала об этом.
— Я хочу попросить прощения, — сказал Андрей.
— За что именно?
Он немного растерялся. Потом сказал:
— За «слишком остро реагируешь». За «она справляется». За то, что не видел. Долго не видел.
Нина кивнула.
— Хорошо.
— Что «хорошо»?
— Хорошо, что сказал.
Из комнаты послышался звук. Галина Степановна проснулась. Нина встала, пошла к ней. Та сидела на кровати, немного растерянная, как всегда после сна.
— Доброе утро, — сказала Нина.
Галина Степановна посмотрела на неё.
— Нина? Ты вернулась?
— Да.
— Где ты была?
— Отдыхала немного.
Свекровь помолчала. Потом сказала что-то, что Нина не ожидала.
— Хорошо, что вернулась. Я скучала.
Нина стояла и смотрела на неё. Галина Степановна смотрела в сторону, как всегда, немного куда-то мимо. Но сказала это. Просто. Без предисловий.
— Я тоже, — сказала Нина.
Она помогла свекрови встать, довела до ванной, принесла одежду. Всё как раньше. Но что-то было немного иначе. Руки Галины Степановны были слабее, чем неделю назад. Или Нина раньше не замечала.
За обедом они сидели втроём. Нина разложила еду по тарелкам. Поставила вилки. Зубцами вниз. Привычка.
Галина Степановна взяла вилку. Посмотрела на неё. Нина почти ждала.
— У нас принято, — сказала Галина Степановна. Но как-то иначе. Тише. Как будто говорила сама себе. Или напоминала.
— У нас принято, — повторила Нина.
Они посмотрели друг на друга. Галина Степановна кивнула. Начала есть.
Андрей смотрел на них обеих.
После обеда, когда Галина Степановна снова ушла отдыхать, Нина и Андрей остались на кухне. Нина мыла посуду. Андрей вытирал.
— Ты останешься? — спросил он.
— Я не знаю ещё, — сказала Нина. — Квартиру я пока оставлю.
Андрей не ответил сразу.
— Зачем?
— Потому что мне нужно знать, что она есть. Это не про тебя. Это про меня.
Андрей помолчал.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я понимаю.
Нина поставила тарелку на сушилку. Посмотрела на крючки для полотенец. Два крючка. Левый и правый. Она повесила своё на правый.
Андрей это заметил. Ничего не сказал.
Нина налила себе воды. Стояла у окна. Дождь снова шёл, апрельский, совсем тихий. Почти как тот октябрьский, с которого всё началось.
Она думала о том, что ничего не решилось окончательно. Галина Степановна всё равно будет поправлять. Андрей всё равно будет иногда не замечать. Болезнь будет идти своим путём. Квартира на Солнечной будет стоить денег каждый месяц.
Но что-то сдвинулось. Не в доме. В ней.
И, может быть, в Андрее.
Она не знала, достаточно ли этого. Этого она пока не знала.
Вечером, когда Галина Степановна сидела у телевизора и смотрела какой-то старый фильм, Андрей подошёл к Нине. Они стояли в коридоре.
— Нина, — сказал он тихо. — Ты останешься сегодня?
Нина посмотрела в сторону комнаты, откуда доносился звук телевизора. Потом посмотрела на Андрея.
— Останусь.
Он кивнул. Не обнял, не сказал ничего лишнего. Просто кивнул.
Нина прошла на кухню, поставила чайник. Фарфоровый. Потому что привыкла. Не потому что так принято.
Разница между этими двумя вещами была маленькой. Но она была.
Перед сном Нина заглянула к Галине Степановне. Та уже лежала, телевизор был выключен.
— Спокойной ночи, — сказала Нина.
— Спокойной ночи. — Пауза. — Нина.
— Что?
— Ты вилки сегодня правильно положила.
Нина остановилась в дверях.
— Да, — сказала она. — У нас принято.
Галина Степановна чуть кивнула. Закрыла глаза.
Нина вышла. В коридоре стояла тишина. Андрей был в спальне. За окном шёл тот же тихий дождь.
Нина прошла в спальню. Легла. Фонарь на Краснопольской горел, как всегда. Желтоватый, немного размытый сквозь дождевое стекло.
Она думала о квартире на Солнечной. О том, что ключи лежат у неё в сумке. О том, что она может встать, взять их и уйти в любую минуту.
Это не было планом. Это было просто знание.
И это знание было странно похоже на покой.
Андрей лежал рядом, не спал.
— Ты думаешь? — спросил он.
— Да.
— О чём?
— О разном.
Он помолчал.
— Я думаю, что хочу, чтобы у нас всё-таки был ребёнок. Ты об этом думаешь?
Нина не ответила сразу. Потолок был тёмным и тихим.
— Иногда, — сказала она наконец.
— Иногда это хорошо или плохо?
— Не знаю, — сказала Нина. — Пока не знаю.
Андрей больше не спрашивал. Они лежали в тишине. Дождь шёл. Фонарь горел.
За стеной иногда что-то тихо говорила или вздыхала Галина Степановна во сне. Нина слышала это. Как всегда слышала.
Только сейчас она слышала и не вставала. Просто лежала и слышала.
И это тоже было что-то новое.
Утром Нина встала первой. Поставила чайник. Пока вода закипала, вышла на балкон. Апрельское утро пахло мокрым асфальтом и чем-то, что Нина не умела назвать, но всегда чувствовала весной. Что-то из детства. Резиновые сапоги и лужи.
Она стояла и смотрела на улицу Краснопольскую. Деревья уже слегка зеленели. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но если смотреть долго, было видно.
Потом из кухни послышался звук. Галина Степановна уже встала, это было видно по тапочкам в коридоре. Нина вошла.
Свекровь стояла у стола и смотрела на пустую столешницу. Как будто что-то искала или пыталась вспомнить, зачем пришла.
— Галина Степановна, — сказала Нина тихо. — Садитесь, я сделаю чай.
Та повернулась. Посмотрела на Нину.
— Нина.
— Да.
— Хорошо, что ты здесь.
Нина подвинула стул. Галина Степановна села. Нина налила чай в фарфоровую чашку. Поставила перед свекровью.
— У нас принято из фарфора, — сказала Галина Степановна привычно. Но без поучения. Просто как факт.
— Да, — сказала Нина. — Знаю.
Она налила себе в обычную кружку. Белую, простую. Сказала через стол:
— Я поняла, что когда говорят «у нас принято», это может значить разное.
Галина Степановна посмотрела на неё.
— Что значит?
— Иногда это правило. А иногда это просто память. О том, как было.
Свекровь молчала. Потом сказала медленно, будто думала вслух:
— Наверное.
Они пили чай. Каждая из своей посуды. За окном светлело.
Потом в кухню вышел Андрей. Заспанный, в старом свитере. Посмотрел на них обеих.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе, — сказала Галина Степановна.
— Доброе, — сказала Нина.
Андрей сел. Налил себе чай из фарфорового чайника. Взял вилку с тарелки, которую Нина уже накрыла к завтраку. Посмотрел на неё.
— Зубцами вниз, — сказал он.
— Да, — сказала Нина.
— У нас принято, — сказал Андрей. И посмотрел на Нину чуть по-другому. Как будто спрашивал что-то этой фразой. Или отвечал.
Нина взяла свою вилку.
— У нас принято, — сказала она.
И в этот раз это прозвучало не как правило. Не как напоминание. Не как власть одного над другим.
Это прозвучало как что-то, у чего пока нет точного названия. Но что все трое за этим столом, каждый по-своему, только начинали понимать.
