Страх у Натальи сидел не в голове, а в коленях. Стоило ей услышать за углом собачий лай, как ноги становились ватными и переставали ей принадлежать.
Было ей тогда десять лет. Июль, жара, река пахла тиной и нагретым железом. Втроём они пробрались на лодочную станцию: она, Олег, соседский вихрастый мальчишка, и Борька, толстый и добрый, с вечно расцарапанными коленями. Хотели посмотреть на старую лодку, про которую говорили, что в ней нашли клад. Никакого клада не было. Зато была свора.
Сторожа на станции держали шесть псов. Огромных, лобастых, цвета грязного снега. Они лежали в тени под навесом, и Наталья сперва приняла их за кучу ветоши.
Ветошь подняла головы.
– Не бежим, – шёпотом сказал Олег. – Тихо идём назад.
Не получилось. Первый пёс рявкнул так, что у Натальи заложило уши, и все трое сорвались с места. Она не помнила, как оказалась на крыше сарая. Помнила только горячий шифер под ладонями, Борькино тяжёлое дыхание и внизу море мохнатых спин, оскаленных пастей, слюны, летящей клочьями.
Псы прыгали, цеплялись когтями за стену и рычали. Целый час, может, больше. Солнце пекло макушку, шифер жёг колени, а внизу кружилась эта живая карусель.
– Они нас съедят, – сказала Наталья и заплакала.
– Не съедят, – выдавил Олег. У него самого губы были белые. – Сторож придёт.
Сторож пришёл к вечеру, пьяный и равнодушный. Свистнул, и свора рассыпалась по углам, как будто ничего и не было. Он почесал затылок, глянул на крышу и сказал:
– Чего забрались? Не ходите сюда, это территория.
Всё. Никто не извинился, никто не удивился. Ребят сняли лестницей, и до дома Наталья шла на подгибающихся ногах.
С тех пор она переходила на другую сторону улицы, завидев собаку. Даже щенка добермана на поводке у соседки обходила по дуге, а тот, глупый, тянулся к ней всем телом и лизал воздух.
Прошло сорок с лишним лет. Страх не стерся. Он просто сидел и ждал.
Гоша молчит
Алёна уехала в конце августа.
Вышла замуж за хорошего парня, программиста, которого Наталья сперва невзлюбила за слишком вежливый голос, а потом полюбила за то, что он смотрел на её дочь, как на чудо. Парню предложили контракт в Чехии, и молодые собрались за три недели. Наталья помогала паковать чемоданы и всё время что-то роняла.
– Мам, ну чего ты, – смеялась Алёна и подхватывала с пола очередную вещь. – Я же не на Луну. Самолёт три часа.
– Три часа, – повторила Наталья. – Это в одну сторону.
В аэропорту она держалась. Обняла дочь, поправила ей воротник, сказала что-то про тёплые носки. Олег стоял рядом, большой, лысеющий, в мятой рубашке, и смотрел в потолок, будто там было что-то очень интересное. Только когда Алёна скрылась за стеклянной дверью, он шумно высморкался и пробормотал:
– Пыль у них тут. Не убирают.
Домой ехали молча.
Квартира оказалась огромной. Раньше Наталья этого не замечала: тут всегда кто-то хлопал дверью, включал музыку, бегал по коридору. Теперь коридор вытянулся и стал гулким, как пустая бочка.
Оставался ещё Гоша.
Скворца подарили Алёне. Он прожил у них уже одиннадцать лет, сидел в клетке у окна, и по утрам вместо будильника кричал Алёниным голосом:
– Мам, я опаздываю! Мам, где носок?
Он научился этому давно, ещё когда Алёна была школьницей и каждое утро носилась по квартире. Голос получился точь-в-точь, до дрожи, до последней капризной нотки. Наталья иногда вздрагивала и шла проверять, не вернулась ли дочь.
В первое утро после отъезда Гоша молчал.
Наталья подошла, постояла перед клеткой. Скворец сидел нахохлившись, чёрный, блестящий, с крапинками на груди, и смотрел на неё круглым глазом.
– Ну? – сказала она. – Давай. Скажи что-нибудь.
Гоша отвернулся.
Так он молчал и день, и два, и неделю. Ел, пил, чистил перья, но не произносил ни слова. Наталья пробовала подманивать его семечками, включала записи Алёниного голоса, даже читала ему вслух. Скворец смотрел в стену.
– Он скучает, – сказал Олег за ужином. – Понимает всё.
– Я тоже понимаю, – ответила Наталья.
Олег посмотрел на неё внимательно и ничего не сказал. Он вообще был немногословный. Тридцать лет жили вместе, и за все эти годы Наталья ни разу не слышала, чтобы он повысил голос.
Через месяц она не выдержала.
Худенький щенок
Началось с приюта.
Алёна уехала, а привычка заботиться о ком-то осталась. Наталья по вечерам слонялась по квартире, искала, куда бы приткнуть эту заботу, и нигде не находила. Тогда дочь прислала ей сообщение: «Мам, помоги, пожалуйста, одному приюту, я раньше туда переводила деньги, а сейчас не получается. Хотя бы немного».
Ссылка. Фотографии. Наталья открыла их и сразу пожалела.
Собаки смотрели с экрана. Одни были грустные, другие весёлые, с языками набок. Большие, средние, совсем крошечные. Она листала снимки и чувствовала, как в груди что-то размякает, как сырая глина.
Перевела деньги. Потом ещё раз. Потом, сама не понимая зачем, написала хозяйке приюта: «Здравствуйте. А можно взять щенка?»
Хозяйка, женщина с хрипловатым голосом, ответила на следующий день.
– Можно. Только у нас сейчас в основном щенки крупных пород, лабрадоры, овчарки.
– Мне бы маленького, – быстро сказала Наталья. – Совсем. Чтобы не вырос.
– Тогда самый худенький. Вот этот, смотрите.
На фото сидел щенок. Рыжеватый, с белой грудкой, с ушами, которые никак не могли решить, стоять им или лежать. Лапы тоненькие, как спички. Он смотрел в объектив с таким выражением, будто извинялся за то, что вообще родился.
– Он вырастет в среднего пса, – предупредила хозяйка. – Килограммов пятнадцать, не больше.
Пятнадцать килограммов. Наталья прикинула. Это не свора. Это не карусель из пастей. Это можно взять на руки.
– Беру, – сказала она. – Только он пока дорастёт до прививок, да? Вы подержите его?
– Подержим. Недели две-три.
Положив трубку, Наталья сидела на кухне и улыбалась в пустоту. Потом пошла в комнату и сказала Олегу:
– У нас будет собака.
Олег выронил пульт.
– Какая? Ты же…
– Маленькая. Худенькая. Совсем безобидная.
Он молчал долго. Потом встал, подошёл к ней и осторожно, как на стекле, обнял.
– Молодец, – сказал он тихо. – Ты у меня молодец.
Из клетки на подоконнике Гоша повернул голову и внимательно посмотрел на обоих.
Барс
Борис жил у реки, в двадцати километрах от города.
Это был дом из тёмных брёвен, с резными наличниками и крыльцом, на котором можно было устраивать танцы. Строил его сам, как и всё вокруг: сарай, баню, беседку, даже скворечник на старой яблоне. Плотником Борис был от Бога. Говорили, что он умеет разговаривать с деревом, и дерево его слушается.
Одинокий был Борис. Жена ушла давно, ещё в девяностые, детей не нажили. Приезжал к ним в город на праздники, привозил то банку мёда, то кадушку огурцов, то табуретку собственной работы, которую Наталья потом берегла и никому не давала сесть.
И ещё у Бориса был Барс.
Наталья слышала о нём лет восемь. Борис рассказывал, как нашёл его на свалке, когда щенок был размером с поношенный валенок, больной, вялый, с гноящимися глазами. Выходил. Сначала поил с ложки, потом носил в баню, потом учил ходить.
– Вырос с телёнка, – хвалился он по телефону. – Лохматый, чёрный, как ночь. Умный, шельмец, всё понимает.
Наталья вежливо поддакивала и не приезжала.
Но в воскресенье, на третий день после разговора с приютом, Олег сказал:
– Съездим к Борьке. Давно не были. Заодно скажешь ему про щенка, он порадуется.
И она, чтобы не показаться трусихой, согласилась.
Дорога шла полями, потом лесом, потом вдоль реки. День выдался тёплый, золотой, с тонким запахом дыма. Олег вёл машину и насвистывал. Наталья смотрела в окно и думала, что вот приедут, она посидит на крыльце, выпьет чаю, а пса пусть привяжут.
Привязан он не был.
Они только вышли из машины, как из-за угла дома донёсся тяжёлый, глухой топот. Что-то огромное и чёрное неслось через двор, раскинув уши, как крылья.
– Барс! – крикнул из дома Борис. – Барс, сидеть!
Наталья не успела даже вскрикнуть. Громадная лапа ударила её в грудь, и она полетела на землю. Над ней нависла горячая мохнатая морда, влажный нос, красный язык, пахнущий рекой и псиной.
Барс лизал ей лицо. Всё лицо, от подбородка до лба, с усердием, как моют полы перед праздником. И хвост ходил из стороны в сторону так сильно, что подметал землю.
– Барс! Фу! Назад!
Борис выскочил на крыльцо, красный, запыхавшийся, в клетчатой рубахе. Оттащил пса за ошейник, помог Наталье встать.
– Наташенька, прости, ради бога! Он радуется, ты не бойся, он только радуется!
Наталья не слышала. Она шла. Не бежала, потому что бежать не могла, а шла быстро, деревянно, по прямой, к машине. Села. Заперла дверь. Руки тряслись так, что она не могла застегнуть ремень.
Барс подошёл к окну и сел. Огромный, чёрный, блестящий. Смотрел на неё внимательными карими глазами и тихо скулил.
– Я больше сюда ни ногой, – сказала Наталья в пустоту. – Никогда.
Олег постучал в стекло. Она не открыла.
Двенадцатого сентября
Через две недели позвонила соседка Бориса, Тося.
Наталья не знала, откуда у неё номер. Старушка говорила шепеляво, с придыханием, и сперва Наталья даже не разобрала слов.
– Борюшка в больнице, – плакала Тося. – Упал во дворе, забор чинил. Я прихожу, а он лежит… Скорую вызвала, увезли. Говорят, сердце.
Олег уже одевался.
Борис лежал в реанимации городской больницы. Обширный инфаркт, сказали врачи. Состояние тяжёлое, но стабильное. Больше ничего сказать не могли.
В больницу не пускали. Был карантин, на двери висела бумажка с красными буквами. Наталья с Олегом стояли в холле, как просители, и пожилая медсестра с усталым лицом отвечала им одно и то же:
– Состояние без изменений. Передачи не принимаем. Звоните завтра.
– Но мы хотя бы… Мы его друзья. Больше у него никого нет.
– Понимаю, – вздыхала медсестра. – Звоните.
Они звонили. Два дня, три дня. «Без изменений». «Состояние тяжёлое». «Не могу сказать». Наталья ходила по квартире, как заведённая, переставляла вещи с места на место, и вдруг остановилась посреди кухни.
– Олег. А Барс?
Он поднял голову от тарелки.
– Что Барс?
– Кто его кормит? Тося, что ли? Она же сама еле ходит.
Олег поставил ложку.
Поехали на следующее утро. Погода испортилась, моросило, дорога размокла. Олег сосредоточенно вёл машину, Наталья смотрела на дворники и считала их взмахи.
Когда въехали в посёлок, она увидела его.
Он сидел на дороге. Прямо посреди грунтовки, в двухстах метрах от дома, там, где дорога сворачивала к реке. Большой, чёрный, мокрый, неподвижный. Не лаял, не бегал. Просто сидел и смотрел туда, откуда должна была прийти машина Бориса.
Олег затормозил. Они смотрели на пса через лобовое стекло.
– Сколько он тут? – спросила Наталья.
– Не знаю.
Дождь стекал с чёрной шерсти ручьями. Пёс повернул голову, увидел знакомую машину и вдруг поднялся. Не побежал. Пошёл навстречу медленно, тяжело, понурив голову. Подошёл к двери со стороны Натальи, сел и положил ей на стекло лапу.
– Он думает, что мы за Борисом приехали, – тихо сказал Олег.
Наталья закрыла глаза. Чувствовала, как внутри что-то разламывается, как лёд на реке, с тихим, страшным хрустом. Страх никуда не делся. Он сидел в ней, холодный и цепкий. Но поверх него поднималась другая волна, тёплая и горькая.
– Я останусь, – сказала она.
– Наташа…
– Я остаюсь. Не могу его тут бросить. Он ждёт.
Олег долго смотрел на неё. Потом кивнул.
– Тогда вместе.
Куртка
Первый день она просидела в доме, глядя на пса через окно.
Барс лежал на крыльце, положив огромную голову на лапы. Не уходил. Только когда она появлялась в дверях, поднимал уши и приподнимал хвост. Раз качнёт, и снова неподвижно.
В доме пахло деревом и одиночеством. На вешалке у двери висела старая брезентовая куртка Бориса, серая, вытертая на локтях, с большими карманами. Как-то раз она упала.
Пёс тут же схватил, поволок на крыльцо, лёг на неё и уткнулся мордой в брезентовую складку. Вздохнул, будто с души упал камень.
С тех пор куртка стала его.
Потом пришлось его мыть.
От Барса пахло так, что Олег, не выдержав, сказал:
– Наташ, ну это уже просто невозможно. Ему нужна баня.
Баня у Бориса была старая, с низким потолком. Олег притащил из сарая корыто, нагрел воды, выставил шампуни. Барс, на удивление, сопротивляться не стал. Стоял посреди корыта, огромный, понурый, с обречённым видом и терпеливо сносил мыльные руки.
Наталья мыла. Сначала только кончиками пальцев, потом решилась и запустила руки в густую, тёплую, влажную шерсть. Под ней билось сердце. Она вдруг почувствовала, как оно стучит под её ладонью, и страх на мгновение отступил.
– Хороший, – сказала она хрипло. – Хороший ты у нас.
Барс повернул голову и тихо лизнул её в локоть.
Через час после мытья он выскочил во двор, добежал до скотного двора соседей, нашёл самую большую навозную кучу и с блаженным стоном вывалялся в ней с головы до хвоста.
– Нет! – закричала Наталья. – Нет, нет, нет!
Олег хохотал так, что сел на землю. Барс вылез из кучи, встряхнулся, обдав всех брызгами, и посмотрел на хозяев с таким видом, будто сделал им подарок.
– Ему так привычнее, – с трудом выговорил Олег, вытирая слёзы. – Он аромат Бориса вспоминает!
– Борис не пахнет навозом!
– Борис пахнет всем, чем положено мужику. Включая это.
Наталья посмотрела на мокрого, воняющего, счастливого пса, и вдруг сама рассмеялась. Хохотала до слёз, до колик, до икоты. Давно она так не смеялась. Даже забыла, что умеет.
А на третий день случилась беда с соседкой.
Через дорогу от дома Бориса жила Элеонора Викторовна, режиссёр народного театра. Дама под шестьдесят, высокая, величественная, с крашеными в медный цвет волосами и голосом, которым можно было звать с того берега. Она ходила по посёлку в длинных юбках и шалях и разговаривала так, будто декламировала со сцены.
Барса она недолюбливала.
– Этот монстр, – говорила она, – нарушает гармонию пейзажа.
Монстр нарушил её гармонию в среду утром. Она вышла на крыльцо и оставила у порога новенькие итальянские сапоги, чтобы проветрились. Барс, проходивший мимо, учуял их запах, остановился, понюхал и аккуратно, со вкусом, утащил в кусты.
Через двадцать минут от сапога осталась половина голенища и пряжка.
– Это возмутительно! – гремела Элеонора Викторовна, потрясая останками. – Это вандализм! Я требую возмещения ущерба!
Наталья стояла перед ней красная, как варёный рак, и мямлила:
– Простите, пожалуйста… Он не со зла… Он нервничает…
– Нервничает? Я тоже нервничаю! У меня премьера в пятницу!
– Мы возместим, – сказал Олег, подходя. – Сколько?
Названная сумма была приличной. Олег молча достал кошелёк и отсчитал деньги. Элеонора Викторовна пересчитала, поджала губы и величественно удалилась.
– Прости, – сказала Наталья мужу. – Это всё из-за меня.
– Это из-за сапог, – серьёзно возразил Олег. – Не надо было ставить такие хорошие сапоги там, где ходит голодная собака.
– Он не голодный! Мы его кормим!
– Он тоскует. Это хуже голода.
Наталья посмотрела на Барса. Тот лежал в тени куста и виновато жевал последний кусочек кожи. Увидев её взгляд, прижал уши и вздохнул.
– Бессовестный, – сказала она тихо. Но руку протянула и погладила его по огромной лобастой голове.
Река
Олег ездил в посёлок каждый день. Приезжал вечером после работы, привозил продукты, кормил пса, чинил упавший забор. Наталья ночевала в доме Бориса, на узкой скрипучей кровати, и слушала, как за стеной ходит большой тёмный зверь.
По утрам она обходила двор. Барс шёл рядом, не навязываясь, на расстоянии, как будто понимал, что ей нужно пространство.
И ещё Олег помогал Тосе.
Узнали они о ней из ежедневника Бориса. Тот лежал на кухонном столе, толстая тетрадь в клеёнчатой обложке, исписанная крупным плотницким почерком. Наталья открыла её, думая найти номера телефонов, а нашла жизнь.
«Понедельник. Тосе починить крышу на курятнике. Барсу прививка в четверг».
«Вторник. Тосе принести дров, у неё поясница».
«Среда. Тосе молока купить в магазине, ей идти тяжело».
«Четверг. Барс опять разбил миску. Надо новую».
«Пятница. Тося просила окно подладить».
Строчка за строчкой, день за днём. Борис, одинокий мужик, у которого нет ни жены, ни детей, оказывается, жил так, будто за ним ходит целая семья. Тося, Барс, дрова, окна, миски. Каждый день расписан чужой нуждой.
Наталья читала, и у неё тихо щипало глаза.
– Олег, смотри.
Он прочитал. Помолчал. Потом сказал:
– Съезжу к ней.
Тося жила в маленьком домике с голубыми ставнями. Старенькая, согнутая, с палочкой, с добрыми слезящимися глазами. Встретила Олега на пороге, всплеснула руками и разрыдалась.
– Господи, милые мои, я уж думала, никто не придёт!
Он привёз ей дров, залатал курятник, сходил в магазин. Каждый день после этого заглядывал, спрашивал, не нужно ли чего. Тося поила его чаем с вареньем из райских яблок и рассказывала про Бориса.
– Он у нас золотой. Для всех всё делает. А про себя забывает.
На пятый день случилось то, что Наталья потом долго вспоминала как поворот.
Она вышла на берег реки, села на камень и стала смотреть на воду. Вечер был тихий, красноватый. Вода шла медленно, тёмная, с рябью от ветерка. Рядом, шагах в десяти, лёг Барс.
Она думала о Борисе. О белой больничной двери. О сердце, которое сегодня стучит, а завтра может нет. О том, что за четверть века она, дура, приезжала к нему три раза в год, а он всё это время помнил про всех.
Наталья не заметила, как встала. Как пошла к воде. Как босые ноги коснулись холодной глины, потом воды. Шаг. Другой. Вода дошла до колен, до пояса. Течение потянуло вбок.
Она не думала ни о чём. Просто шла, глядя на красный закат.
Течение вдруг оказалось сильнее, чем она ожидала. Дно ушло из-под ног. Наталья ахнула, взмахнула руками, и холодная вода закрыла ей рот.
Она не успела испугаться. Что-то огромное и тёплое ударило её сзади, зубы вцепились в воротник. Рывок, другой. Барс плыл, как тюлень, тяжело работая лапами, и тащил её к берегу, не отпуская ни на секунду.
Она лежала на мокрой траве, кашляла, отплёвывалась, и пёс стоял над ней, тяжело дыша. С него текла вода. Он смотрел на неё так, как смотрят на ребёнка, который чуть не упал с крыльца.
– Ты что, – прошептала она. – Ты меня вытащил?
Барс ткнулся мокрым носом ей в щёку.
Наталья села. Обхватила руками его огромную шею, уткнулась лицом в мокрую шерсть и разрыдалась. Не от страха. От всего сразу: от Алёны, от Бориса, от мёртвого коридора.
Пёс сидел неподвижно и терпел. Только раз осторожно, как мог, лизнул её в макушку.
Нелепый психолог
Домой, в город, она вернулась на следующий день, потому что нужно было забрать вещи и покормить Гошу. Скворец сидел в клетке, нахохленный, и снова молчал.
– Привет, – сказала она. – Я дома.
Он повернул голову. Посмотрел. Отвернулся.
Наталья села на диван и долго не могла встать. Квартира казалась чужой, стерильной, как пустой гостиничный номер. Она вдруг ясно почувствовала, что хочет обратно. Туда, где пахнет брёвнами, рекой и мокрой шерстью.
Вечером она села за компьютер и впервые за много лет написала в поиске слово «собаки». Не «опасные собаки», не «нападение собак». Просто «собаки». Выпало множество страниц, и она стала читать.
Читала про породы. Про повадки. Про язык тела: что значит поднятый хвост, что значит прижатые уши, что значит, когда пёс зевает или отводит глаза. Оказывается, они почти всё говорят заранее. Просто люди не слушают.
Она нашла статью про щенков, брошенных на свалках, и про то, как они потом всю жизнь ждут. Читала до половины второго ночи. Когда закрыла ноутбук, в голове кружилось, но страх стал каким-то другим, не таким острым. Будто его отполировали.
На следующий день в посёлке она познакомилась с Виктором Павловичем.
Он жил через два дома от Бориса, держал трёх собак и вечерами гулял с ними у реки. Крепкий, седой, в охотничьей жилетке, с красным обветренным лицом. Он издали увидел Наталью с Барсом и приветливо махнул рукой.
– Это вы с Борькиным? Молодцы, что присматриваете.
– Стараюсь, – честно сказала она.
– Боитесь его?
– Боюсь, – ещё честнее сказала Наталья.
Виктор Павлович кивнул без осуждения.
– Правильно. Умный человек собаку всегда немножко боится. Это называется уважение. Пойдёмте со мной, познакомлю с моими.
Его собаки оказались совсем не страшными. Старый лохматый пёс неопределённой породы, добродушная овчарка с седой мордой и хромой кобель, рыжий, как лис. Они обступили Наталью и стали тихо, деликатно обнюхивать её руки.
– Не отдёргивайте, – сказал Виктор Павлович. – Дайте обнюхать. Они вас так знакомятся.
Наталья стояла, затаив дыхание. Мокрые носы касались ладоней, и ничего страшного не происходило. Рыжий кобель потёрся головой о её колено.
– Видите, – сказал хозяин. – Они вам рады.
– Почему? Я же их боюсь.
– Они и это чувствуют. Но им всё равно. Собаке главное, чтобы человек хороший был.
Они пошли вдоль реки. Барс шёл рядом с Натальей, а остальные трусили впереди, лениво обнюхивая кусты.
– Знаете, – задумчиво сказал Виктор Павлович, – я много лет с собаками. Всякое видел. Злых собак не бывает. Бывают нелюбимые. Если пса с рождения гоняют, бьют, держат на цепи, он ожесточается. Это не порода, это беда. А если с ним по-людски, он тебя за версту встречает и в огонь за тебя пойдёт.
Наталья молчала. Она думала о своей своре на лодочной станции. О сторожах, которые держали собак для охраны, голодными и злыми. Может, и они не были чудовищами. Может, они просто никому не были нужны.
Мысль была странная и неожиданная. Она не прогнала страх, но немного сдвинула его, как мебель в комнате, освободив место.
Вечером она рассказала об этом подруге по телефону. Подруга, женщина прямая и энергичная, тут же посоветовала:
– Слушай, а сходи к психологу. У меня есть хороший, мне помог.
Наталья пошла. В кабинете сидел молодой человек с бородкой и в очках, весь пропитанный внимательностью, как вата спиртом. Выслушал её историю про крышу и псов, покивал, постучал ручкой по блокноту.
– Понятно, – сказал он значительно. – Скажите, а в браке вы чувствуете себя защищённой?
– В каком смысле?
– Ну, мужчина рядом сильный? Опора?
– Олег? Конечно. Тридцать лет.
– Тридцать лет, – повторил психолог со вздохом. – Знаете, иногда страхи нам сигнализируют о том, что что-то в жизни не так. Что мы застряли. Что нужны перемены.
– Какие перемены?
Он наклонился вперёд и понизил голос:
– Радикальные. Вам стоит задуматься, не пора ли сменить мужа.
Наталья моргнула.
– Простите?
– Я говорю, не пора ли вам начать жить для себя. Освободиться от привычных ролей.
Она встала.
– Молодой человек. Мой муж каждый день ездит за двадцать километров кормить чужую собаку и чинит курятник чужой бабке. Я боюсь собак, потому что в десять лет сидела на крыше сарая. При чём тут муж?
– Всё в жизни взаимосвязано, – сказал психолог, но уже менее уверенно.
– Всего доброго, – сказала Наталья и вышла.
На улице она вдруг расхохоталась. Громко, на всю улицу. Прохожие оглядывались. А она шла и думала, что обязательно расскажет Олегу, и он будет молчать, а потом произнесёт своё любимое «Ну-ну», и они будут хохотать до слёз.
Так и вышло.
Лежанка
На следующий день она поехала в зоомагазин.
Выбирала долго, придирчиво. Мерила, щупала, спрашивала у продавщицы про наполнитель. Остановилась на огромной, размером с небольшой диван, лежанке цвета тёмного шоколада, с высокими бортиками и мягким плюшем внутри. Продавщица, увидев, как она стоит перед ней, спросила:
– Для крупной собаки?
– Для очень крупной, – сказала Наталья. – Для чёрного. Лохматого. С добрым сердцем.
Лежанку едва впихнули в багажник. Олег, увидев её, присвистнул.
– Это не лежанка. Это целая квартира.
– Для Барса. Заберём его в город.
– Ты уверена?
– Нет, – честно сказала она. – Но хочу попробовать. Ему там плохо, Олег. Он сидит на дороге и ждёт. А если будет с нами, ему будет легче. И мне тоже.
В субботу они поехали за ним.
Погода выдалась ясная, ветреная, листья летели по дороге золотой метелью. Барс встретил их на крыльце, как всегда сдержанно, только хвост качнулся.
Они положили в машину лежанку. Расстелили плед. Наталья открыла заднюю дверь и позвала:
– Барс! Поехали, мой хороший. Поедем домой.
Пёс подошёл. Заглянул в машину, понюхал новую лежанку. Посмотрел на Наталью. Потом развернулся, подошёл к крыльцу, где лежала куртка, и улёгся на неё.
– Нет, – сказала Наталья. – Куртку оставим. Она тебе не нужна.
Барс только с достоинством посмотрел на неё.– Барс, пойдём.
Он не двинулся.
– Он не поедет без куртки, – тихо сказал Олег. – Это ж Борькин запах. Последнее, что осталось.
Наталья стояла, стиснув кулаки.
– Тогда возьмём куртку.
– Он не поедет и с курткой, – возразил Олег. – Он Бориса ждёт.
Она закрыла глаза. Вспомнила, как Борис рассказывал: «Он за мной по пятам ходит, как привязанный». Вспомнила записи в ежедневнике, которые Барс не мог прочитать, но понимал каждую строчку.
– Не повезём, – сказала она. – Он прав. Тут его дом.
Олег нахмурился.
– Что делать будем? В город его не возьмёшьь, и тут оставить нельзя. Каждый день не наездишься, мне работать надо.
Наталья обернулась к мужу.
– Возьми отпуск.
– Что?
– Возьми отпуск. Я тоже. У меня в школе есть пара неиспользованных недель, а ты вообще три года не отдыхал. Мы поживём здесь. Пока Борис не вернётся.
Олег смотрел на неё долго, и у него медленно менялось лицо.
– А щенок? – спросил он. – Тот, из приюта?
– Подождёт. Хозяйка сказала, подержат. Я позвоню.
– А Гоша?
– Попросим соседку, пусть кормит. Он всё равно молчит.
Олег улыбнулся. Улыбка у него была редкая, медленная, как весенний рассвет.
– Хорошо. Давай.
Барс поднялся, подошёл к Наталье и положил ей на колено тяжёлую тёплую голову.
Две недели
Они прожили в доме Бориса две недели.
Наталья сперва ходила осторожно, но вскоре перестала замечать, что рядом с ней огромный чёрный зверь. Он стал частью воздуха, часть пейзажа, как яблоня или река. Утром она выходила на крыльцо, и он поднимал голову. Днём они шли к воде. Вечером она сидела на кухне, а он лежал у её ног, положив подбородок ей на тапочку.
Купались они вместе. Это получилось само: она зашла в воду по колено, а Барс влетел следом, подняв фонтан брызг. Она ахнула, а потом засмеялась, потому что он вынырнул рядом с торжествующей мордой, с водорослью на ухе. Поплыли рядом, медленно, спокойно, не торопясь. Вода держала их обоих. Наталья смотрела на небо и думала, что вот, оказывается, как это бывает.
Она взяла с собой краски. Давно уже не писала, с тех пор как Алёна пошла в школу. Преподавала детям рисование, и сама почти перестала рисовать. А тут вдруг, сидя на берегу, достала холст и стала писать реку. Потом Барса. Потом снова его.
Барс позировал терпеливо. Лежал на траве, как сфинкс, положив лапы перед собой, и смотрел вдаль. Иногда ему надоедало, и он вставал, потягивался и подходил посмотреть, что она там делает. Тыкался носом в мольберт, оставляя на полотне след влажного носа.
– Не мешай, – говорила Наталья. – Это искусство.
Он вздыхал и ложился обратно.
Однажды вечером она стала рисовать другое. Не взрослого Барса, а того, каким он был раньше. Маленького. Мелкого, больного, облезлого щенка, лежащего на куче мусора в рваном пакете. Рисовала по памяти Бориных рассказов, но видела так ясно, будто сама была там. Серое небо, ржавые консервные банки, чёрная пушистая комочек с огромными лапами и испуганными глазами.
Она рисовала и плакала. Тихо, без звука. Слёзы падали на холст и расплывались в краске.
Рядом подошёл Барс. Постоял, посмотрел на картину. Потом аккуратно, как старший, лёг рядом и прижался боком к её ноге.
– Ты был такой маленький, – шепнула она. – Совсем один.
Он повернул голову. Посмотрел ей в глаза. В этом взгляде не было жалобы. Была какая-то древняя, терпеливая мудрость, будто он знал и про свалку, и про её сарай, и про все её сорок лет.
Страх? Он у Натальи ещё сидел где-то глубоко, в самой потайной комнате. Но дверь в неё теперь была открыта, и оттуда выглядывало совсем другое: тёплое, живое, настоящее.
Борис
Борис выписался в середине октября.
Позвонил сам, слабым, но бодрым голосом.
– Наталья, это я. Жив. Отпустили.
Она села на ступеньку, потому что ноги не держали.
Олег поехал за ним в больницу и привёз домой на машине, осторожно, как хрустальную вазу. Борис вылез у калитки, похудевший, постаревший, в чужом пальто, с бледным лицом и огромной улыбкой.
Барс стоял посреди двора, как вкопанный.
Потом заскулил. Потом сделал шаг. Потом другой. А потом сорвался с места и бросился к хозяину. Остановился в последнюю секунду, на самой границе объятий, и осторожно, как перед стеклянной стеной, ткнулся носом ему в грудь.
– Ну здравствуй, друг, – тихо сказал Борис. Опустился на колени, обнял пса за шею и спрятал лицо в чёрной шерсти. Плечи его вздрагивали.
Наталья отвернулась. Олег кашлянул и стал очень внимательно рассматривать забор.
Через день Наталья с Олегом вернулись в город. Вещи собирали молча. Барс лежал на крыльце рядом с Борисом и смотрел, как они грузят чемоданы. Когда Наталья подошла прощаться, он встал, обнял её лапами, как человек, и лизнул в нос.
– Я приеду, – сказала она. – Слышишь, большой? Приеду. Не бойся.
Он тихо взвизгнул, и это было больше, чем любое слово.
Гоша заговорил
Звонок раздался на второй день после возвращения.
– Наталья Сергеевна? – хрипловатый голос хозяйки приюта. – Щенок ваш готов. Привит, здоров, кушает хорошо. Забирайте.
Они приехали вдвоём. Щенок ждал их в вольере, всё такой же худенький, рыжеватый, с неуверенными ушами. Увидев Наталью, он сел и склонил голову набок, как будто задавал вопрос.
Она присела на корточки. Протянула ладонь. Щенок подошёл, обнюхал, лизнул. Тёплый, тонкий, пахнущий молоком и сеном. Он поместился у неё на руках целиком и уткнулся носом в воротник.
– Ну, здравствуй, – сказала Наталья. – Пойдём домой.
Дома щенок осмотрелся, обнюхал все углы и, найдя огромную шоколадную лежанку, забрался в самую её середину, свернулся калачиком и тут же заснул. Он казался в ней крошечным, как горошина на подушке. Олег постоял над ним, потом осторожно присел рядом.
– Знаешь, – сказал он вполголоса, – пока ты там с Барсом возилась, я с Борисом разговаривал. Перед выпиской. Он мне про дом рядом рассказал.
– Какой дом?
– Соседний. Тот, что через забор. Хозяева давно уехали, продают. Недорого. Борис сказал, что я им нравлюсь.
Наталья медленно подняла голову.
– Олег.
– Я его купил, – просто сказал он. – Вчера оформил. Прости, что не посоветовался. Знал, что ты скажешь, надо подумать, а я не хотел думать. Захотел и сделал.
Она молчала. Потом тихо рассмеялась. Потом встала и обняла его крепко-крепко, так, что он охнул.
– Дурак, – сказала она ему в плечо. – Ты самый лучший на свете дурак.
– Ну-ну, – пробормотал Олег. Но улыбался.
За спиной у них что-то зашуршало, и оба обернулись.
В клетке, на жёрдочке, сидел Гоша. Он сидел, вытянув шею, и смотрел на лежанку, на щенка, на людей, и клюв его чуть приоткрылся.
– Тихо, – шепнула Наталья.
Скворец прочистил горло. Расправил крылья. Задумчиво, как будто проверяя, помнит ли, потянул звук.
– Мам, – сказал он Алёниным голосом, звонким, живым, до дрожи настоящим. – Мам, а кто тут?
Наталья прижала ладонь ко рту. Олег замер.
Щенок на лежанке приоткрыл один глаз, глянул на птицу и, решив, что ничего страшного, повернулся на другой бок.
– Это наш, – сказала Наталья, и голос у неё дрогнул. – Это наш пёс, Гошенька. Он теперь будет с нами жить.
– Мам, привет! – радостно закричал скворец. – Мам, я дома!
И она засмеялась и заплакала одновременно.
Вечером позвонила Алёна. Наталья включила громкую связь, поднесла телефон к клетке, и Гоша разразился таким потоком слов, что дочь на том конце провода ахнула:
– Мама! Он говорит!
– Заговорил, – сказала Наталья. – И у нас новости. Много. Ты сядь.
И стала рассказывать. Про Бориса, про Барса, про сапог, про реку, про психолога, про яблочную кожуру. Рассказывала долго, сбиваясь и перескакивая. Алёна слушала, не перебивая, а потом тихо сказала:
– Мам, ты у меня такая смелая.
– Я не смелая, – ответила Наталья. – Я просто шаг сделала. А страх, оказывается, остаётся позади, если не останавливаться.
Она посмотрела на спящего щенка, на мужа, на Гошу, на тёмное окно, за которым ветер гнал по двору последние листья. В груди у неё было тепло и тихо, как на берегу после долгого заплыва.
А где-то далеко, у реки, на крыльце старого дома лежал огромный чёрный пёс, положив голову на хозяйские колени. На крючке висела серая брезентовая куртка. И пёс, наверное, знал, что в соседнем доме скоро зажжётся свет.













