— Ты не обижайся сразу, ладно? Просто мама сказала, что теперь уже можно всё обсудить нормально.
— Что именно можно?
— Ну… свадьбу. Раз уж у тебя с ипотекой всё решилось. Теперь хоть понятно, что ты не на шее висеть собираешься.
Алина даже не сразу поставила пакет с продуктами на табуретку. Так и стояла в прихожей, в куртке, с ключами в руке, и смотрела на Егора, как на человека, который только что перепутал собеседника и ляпнул не туда.
— Повтори. Медленно.
— Да что ты сразу заводишься? Я же по-хорошему говорю. Мама просто переживала.
— Нет, ты не съезжай. Повтори ровно то, что сказал.
— Я сказал, что теперь можно говорить о свадьбе.
— Нет. До этого.
— Ну, что у тебя вопрос с жильём закрылся.
— А. То есть раньше я была временным вариантом, а теперь стала капитальным вложением?
Егор скривился, как будто она специально всё опошлила.
— Алина, ну зачем вот этот театр?
— Театр? Это у вас театр. Семейный. С художественным советом. Я, значит, два с половиной года встречалась не с мужчиной, а с филиалом маминого комитета?
— Ты сейчас специально передёргиваешь.
— А ты сейчас специально врёшь неуклюже. Выходит, пока я жила на съёме, я вам не подходила. А как только влезла в ипотеку и получила ключи — сразу стала приличной невестой? Очень трогательно.
Он выдохнул, сел на пуфик, потёр ладонями лицо.
— Ты не понимаешь, как это выглядит со стороны родителей.
— Я как раз прекрасно поняла, как это выглядит. Меня не любили, не уважали и не принимали всерьёз. Меня оценивали.
— Никто тебя не оценивал.
— Конечно. Просто ждали, когда у меня появится имущество. Это совсем другое.
Из кухни тянуло вчерашней гречкой и стиральным порошком. В прихожей моргал тусклый плафон. Алина вдруг очень ясно почувствовала: вот сейчас что-то дохлое и давнее внутри окончательно сдохло. Не любовь даже. Иллюзия.
— Егор, скажи честно, — спросила она тихо. — Ты сам хотел жениться раньше?
— Хотел.
— Тогда почему не делал предложение?
— Я же объяснял. Время тяжёлое. Денег мало.
— Не ври второй раз за вечер. Денег у нас всегда было мало. Это не мешало тебе полтора года говорить: «Потом, потом, потом».
— Потому что я не хотел скандала дома!
— Вот. Наконец-то правда. Не хотел скандала дома. А я, значит, должна была жить в подвешенном состоянии, чтобы тебе было удобно.
Он резко поднялся.
— Да почему подвешенном? Мы же были вместе.
— Были. На правах черновика.
— Не говори ерунду.
— Это не ерунда. Ерунда — это когда взрослый мужик приходит и радостно сообщает, что мама его утвердила мой ценник.
Егор замолчал. Потом заговорил быстрее, жёстче:
— Ты вообще думаешь когда-нибудь не только о себе? Моим родителям важно, чтобы у меня всё было стабильно. Они жизнь прожили, они лучше понимают.
— Прекрасно. Тогда и женись на их понимании.
— Вот не надо хамить.
— А мне что надо? Поблагодарить? Накрыть стол? Позвонить твоей маме и сказать: «Нина Павловна, спасибо, что признали меня годной к эксплуатации»?
Он шагнул к ней, понизил голос:
— Алина, остановись. Ты сейчас всё ломаешь из-за гордости.
— Нет, Егор. Я сейчас впервые ничего не ломаю. Я просто перестаю держать на плечах то, что уже давно развалилось.
Она сняла с вешалки сумку, достала телефон, проверила заряд. Движения были спокойные, почти бытовые. Так люди выключают утюг перед выходом.
— Ты куда?
— Домой.
— Мы не договорили.
— Мы только что очень хорошо договорили. Лучше уже не будет.
— Ты серьёзно хочешь расстаться из-за одной фразы?
— Нет. Из-за того, что в этой одной фразе уместились все два с половиной года.
Он ещё пытался что-то сказать — про заботу, про семью, про то, что она сложный человек и всё воспринимает в штыки. Но эти слова уже не цеплялись. Они падали на пол прихожей, рядом с её мокрыми ботинками, и выглядели так же жалко.
— Ключ оставь, — сказала Алина.
— Что?
— Ключ от моей квартиры. Которую ты, видимо, уже мысленно вписал в семейный актив.
Он с раздражением вытащил связку, швырнул на тумбу.
— Вот. Довольна?
— Нет. Но уже легче.
Она ушла, не хлопнув дверью. На лестнице было холодно, пахло пылью и чужим ужином. Руки дрожали не от обиды, а от ясности. Слишком многое вдруг стало простым.
Дома она села прямо на кухонный стул в новой квартире, не включая свет.
— Ну и дура, — сказала она вслух. — Ждала. Объясняла. Терпела. Молодец просто.
Телефон загорелся почти сразу.
«Ты перегнула».
Потом: «Вернись, обсудим спокойно».
Через десять минут: «Мама вообще не это имела в виду».
Алина усмехнулась.
— Конечно. Она имела в виду ровно это, только в приличной упаковке.
Утром написала начальнице, что выйдет к обеду. Начальница позвонила сама.
— Что случилось? Голос как после пожара.
— Да так. Личное.
— Мужик?
— Почти. Заготовка под мужика.
— Тогда приезжай. У нас в бухгалтерии торт и два развода в анамнезе. Тебя быстро вернут в чувство.
К обеду стало чуть легче. К вечеру позвонила Нина Павловна.
— Алина, добрый день.
— Добрый.
— Я не хотела вмешиваться, но вы вчера так резко ушли…
— Я очень вовремя ушла.
— Вы меня неправильно поняли. Мы просто хотели быть уверены, что у вас серьёзные намерения.
— У меня?
— Ну у обоих. Сейчас время непростое. Девушки бывают разные.
— А мужчины, видимо, все как на подбор — зрелые, самостоятельные и не зависят от маминого заключения.
— Не надо язвить. Я с вами спокойно говорю.
— И я спокойно. Вы не обо мне беспокоились. Вы беспокоились, чтобы вашему сыну было где жить и на ком удобно жениться.
— Какой ужас вы говорите.
— Ужас не я говорю. Ужас вы сделали нормой.
На том конце повисла пауза. Потом Нина Павловна сказала уже холодно:
— Знаете, Алина, с вашим характером вам вообще будет трудно в семье.
— А с вашим — легко только в колонии строгого режима.
Она отключилась и впервые за двое суток рассмеялась. Нервно, зло, но по-настоящему.
Через неделю Егор приехал без предупреждения. Стоял с пакетом мандаринов, как плохой актёр в плохом сериале.
— Давай без скандала. Просто поговорим.
— У тебя пять минут.
— Ты всем рассказала?
— А должна была молчать?
— Мама теперь пьёт таблетки.
— Егор, если твоя мама заболела от того, что ей кто-то впервые сказал правду, это не ко мне.
— Ты бессердечная.
— А ты удобный. Для всех. Кроме тех, кто рядом с тобой живёт.
Он прошёл на кухню сам, не разуваясь. Это её взбесило сильнее слов.
— Ботинки сними.
— Да я на минуту.
— Мне всё равно. Это мой пол.
— Вот именно, — сказал он вдруг. — Твой пол, твоя квартира, твои правила. Ты всегда такая была. Тебе нужен не мужчина, а приложение к интерьеру.
— Поздравляю, нашёл храбрость. Поздновато, правда.
— Да нет, я просто понял, что ты меня никогда не уважала.
— Не выдумывай себе подвиг. Я тебя уважала до того момента, пока не выяснилось, что в важных вопросах тебя дома выдают по талонам.
Он вытащил из кармана бумагу.
— Тогда подпиши и забудем.
— Что это?
— Расписка. Что я занимал у тебя двести тысяч на ремонт машины и обязуюсь вернуть в течение года.
Алина посмотрела на него молча.
— Ты сейчас серьёзно?
— Ну а что? Чтобы потом не было разговоров.
— Каких разговоров?
— Ну… мало ли. Вдруг ты начнёшь всем рассказывать, что я жил за твой счёт.
Она медленно села. Потом ещё медленнее подняла глаза.
— Егор. Ты брал у меня не на машину.
— Не начинай.
— Нет, давай начнём. Ты брал у меня деньги, когда твой отец попал в больницу, а твоя мать рыдала в коридоре и говорила, что у вас нет сейчас свободной суммы на лекарства.
— Ты же понимаешь, что это семейное.
— Понимаю. И поэтому перевела без расписки. А теперь ты пришёл сделать из меня дуру официально?
— Я просто хочу закрыть хвосты.
— Нет. Ты хочешь переписать память. Чтобы потом дома можно было сказать, что это ты мне помогал, а не я вам.
Он вспыхнул:
— Да кому ты нужна с твоими деньгами!
— Вашей семье — очень даже нужна. Только не я, а мои деньги, квартира и отсутствие вопросов.
И тут зазвонил домофон. Алина нахмурилась.
— Ты кого-то ждал?
— Нет.
На пороге стояла соседка с первого этажа, тётя Галя, в халате и с лицом человека, который живёт в доме ради чужих новостей.
— Алина, у тебя там женщина приехала. Пожилая. Очень нервная.
— Кто?
И тут из-за её плеча вышла Нина Павловна.
— Я сама скажу, — произнесла она, входя. — Хватит уже этой грязи.
Егор побледнел.
— Мам, ты зачем приехала?
— Затем, что ты опять всё испортил.
На секунду в кухне стало тихо. Даже холодильник как будто перестал гудеть.
— Что? — выдавил он.
— То. Думаешь, я не знаю, зачем ты сюда пришёл? — Нина Павловна повернулась к Алине. — Он не сказал вам? Он влез в долги. Не из-за машины. Из-за ставок. Уже полгода.
— Мам, замолчи.
— Нет, это ты замолчи. Я устала тебя прикрывать. Сначала ты у меня деньги тянул, потом у отца, потом у неё. А теперь хотел распиской всё замазать?
— Вы что, с ума сошли оба?.. — тихо спросила Алина.
— Я нет, — сухо сказала Нина Павловна. — Я, к сожалению, только сейчас поумнела. Он всем говорил, что вы жмёте на свадьбу, а он не готов. А мне рассказывал, что у вас деньги водятся и скоро можно будет выправить ситуацию.
Егор рванулся к матери:
— Замолчи!
— Не смей на меня орать! Ты уже одну женщину за идиотку держал, вторую не получится.
Алина смотрела на них и вдруг почувствовала не боль. Пустоту. Чистую, почти свежую.
— Всё, — сказала она спокойно. — Хватит. Егор, вон из квартиры. С распиской, со ставками, с мамой, без мамы — мне всё равно. Ещё раз появишься — пойду в полицию и в суд. И деньги свои я верну. Уже не по любви, а по закону.
— Ты не посмеешь.
— Ты до сих пор плохо меня понял.
Нина Павловна взяла сына за рукав.
— Пошёл.
— Мам…
— Пошёл, я сказала. Хоть раз в жизни своими ногами, а не на чужом горбу.
Когда дверь за ними закрылась, тётя Галя из коридора шепнула:
— Алина, если свидетели нужны будут, я всё слышала.
Алина впервые за весь этот кошмар улыбнулась нормально.
— Спасибо, тёть Галь.
— Да не за что. У нас первый подъезд, мы тут все друг за друга. И за звук тоже.
Вечером она сидела у окна с остывшим чаем и думала не о предательстве даже. О другом. Как странно устроена жизнь: иногда тебя ломает не враг, а человек, которого ты сама долго поднимала до нормального роста. А потом — бах, и всё видно при дневном свете.
Телефон молчал. В квартире было тихо. Не пусто — тихо.
— Ну вот, — сказала она себе. — Зато теперь без комиссии и без маминого одобрения.
И в этой злой, усталой фразе вдруг оказалось больше свободы, чем во всех разговорах о любви за последние два с половиной года.
