— Ты видела эти полы? Подогрев даже на балконе, представляешь? На сраном балконе, где она будет хранить свои лыжи, которые надевает раз в пятилетку. Это же надо было додуматься — греть улицу за такие деньги.
Анатолий злобно усмехнулся, глядя в темное окно такси, за которым мелькали редкие фонари спального района. Его лицо, еще полчаса назад сиявшее радушием и легким румянцем от дорогого коньяка, теперь казалось серым и осунувшимся. Он с остервенением дергал узел галстука, словно тот душил его, мешая выплеснуть накопившуюся желчь.
Марина сидела рядом, стараясь не касаться его плечом. В салоне старенького «Логана» пахло дешевым ароматизатором «елочка» и въевшимся табачным дымом, что создавало тошнотворный контраст с ароматом селективного парфюма и свежей выпечки, который все еще стоял у нее в носу после квартиры сестры.
— Толя, перестань, — тихо сказала она, глядя на свои руки. — Лена давно мечтала об этом ремонте. Она три года никуда не ездила, копила каждый рубль. Зачем ты так? Там правда очень красиво.
— Красиво? — он резко повернулся к ней, и в тусклом свете салонной лампочки его глаза блеснули недобрым огнем. — Это не красиво, Марина. Это пошло. Это называется «дорвалась». Видела эту люстру в гостиной? Это же хрустальный монстр, который вот-вот рухнет на голову. А эта система «умный дом»? «Алиса, открой шторы». Тьфу! Руки отсохнут шторы открыть? Барыня нашлась.
Таксист, пожилой мужчина в кепке, равнодушно крутил баранку, делая вид, что не слышит разговора пассажиров. Машина подпрыгнула на очередной выбоине, и Анатолий выругался сквозь зубы, ударившись головой о жесткий подголовник.
— Ты же сам, — Марина нахмурилась, вспоминая его поведение за столом. — Ты же сам час назад поднимал бокал и говорил: «Леночка, ты гордость семьи, какой вкус, какой стиль!». Ты ползал по полу, проверяя стыки ламината, и восхищался, как ровно положили. Ты чуть ли не облизывал эту столешницу из искусственного камня. А теперь, стоит нам выйти за порог, ты поливаешь ее грязью.
— Это называется этикет, Марина, если ты не знала, — огрызнулся он, отворачиваясь обратно к окну. — Я воспитанный человек. Я не мог сказать твоей сестре в лицо, что она превратила квартиру в музей китча. Я поддержал разговор. Я радовался, как положено родственнику. Но это не значит, что я ослеп.
Он замолчал, но Марина чувствовала, как внутри него бурлит раздражение. Это было не просто недовольство ремонтом. Это была глухая, черная зависть, которая проснулась в тот момент, когда они вошли в просторный холл жилого комплекса с консьержем и пальмами в кадках. Анатолий сник еще там, в лифте с зеркалами во всю стену, увидев свое отражение в потертой куртке рядом с сияющими панелями.
— А этот вид из окна? — не унимался муж, словно разговаривая сам с собой. — «Ой, Толя, посмотри, весь город как на ладони». Да что там смотреть? На пробки? На смог? За это она переплатила три миллиона? Идиотка. Просто клиническая идиотка. Нормальные люди берут этаж пониже и вкладываются в метры, а не в воздух. Но твоей Лене надо пустить пыль в глаза. Ей надо, чтобы все ахнули.
Машина свернула во двор их дома. Здесь было темно, фонари не горели уже вторую неделю, а у подъезда громоздились переполненные мусорные баки. Контраст был настолько резким, что у Марины защемило сердце. Там — светлый керамогранит и запах чистоты. Здесь — разбитый асфальт и лужи, в которых отражалась серая безысходность.
— Приехали, — буркнул таксист.
Анатолий расплатился, демонстративно долго отсчитывая мелочь, словно каждая монета была для него на вес золота. Он вышел из машины первым, громко хлопнув дверью, и даже не подал Марине руки, когда она выбиралась из салона, стараясь не наступить в грязь новыми туфлями.
Они подошли к подъезду. Домофон пискнул противным, резким звуком. Дверь, тяжелая железная плита, выкрашенная в грязный коричневый цвет, с трудом поддалась.
— Вот она, реальность, — прошипел Анатолий, пропуская жену вперед и вдыхая спертый запах кошачьей мочи и сырости, который веками жил в этом подъезде. — Добро пожаловать домой, принцесса. Из дворца в хлев. Нравится?
— Толя, прекрати, я прошу тебя, — Марина устало вздохнула, нажимая кнопку вызова лифта, который, как всегда, застрял где-то на верхних этажах. — Мы просто живем по средствам. У нас все впереди.
— Впереди? — он рассмеялся, и эхо его смеха гулко разнеслось по бетонной коробке лестничной клетки. — У кого впереди? У нас? Ты серьезно веришь в эту чушь? Мы с тобой пашем как проклятые, а живем в этой дыре. А твоя Лена, которая в школе двух слов связать не могла, сидит теперь на тридцатом этаже и пьет просекко. Справедливость, говоришь? Ну-ну.
Лифт наконец приехал, скрежеща и вздыхая, как старый больной зверь. Двери разъехались, открывая исписанную маркерами кабину с прожженными кнопками. Анатолий шагнул внутрь и посмотрел на жену так, словно это она лично сломала этот лифт и расписала стены нецензурными словами. В его взгляде читалось обвинение во всех грехах мира, и Марина поняла: сегодняшний вечер только начинается, и закончится он совсем не так мирно, как начинался.
Ключ в замке привычно заел. Анатолий с силой дернул ручку, плечом навалился на хлипкую китайскую дверь, и та, жалобно скрипнув, впустила их внутрь. Из темноты прихожей пахнуло жареным луком от соседей и пыльной одеждой. Этот запах, который они обычно не замечали, сегодня ударил в нос с такой силой, что Анатолия передернуло, словно он вдохнул нашатырь.
Он не стал разуваться, прошел прямо в ботинках по старому линолеуму, оставляя грязные следы, и швырнул ключи на тумбочку. Те со звоном отскочили и упали на пол, но он даже не обернулся.
— Ну что, вдохни полной грудью, — он раскинул руки, словно приглашая Марину оценить масштабы их жилища. — Чувствуешь разницу? Там — кондиционированный воздух с ароматом ванили, а здесь — амбре неудачников. Добро пожаловать в реальность, дорогая. В нашу конуру, где даже кошке тесно будет сдохнуть.
Марина молча подняла ключи, аккуратно поставила свои туфли на полку и прошла на кухню. Ей хотелось просто выпить воды и смыть с себя этот вечер, но Анатолий уже стоял у холодильника. Он достал начатую бутылку дешевой водки, плеснул себе в граненый стакан и, не закусывая, опрокинул в себя жидкость.
— Не молчи, — он стукнул стаканом по столу, покрытому клеенкой в цветочек. — Скажи мне, что я не прав. Скажи, что тебе здесь нравится. Что этот стол, который шатается, если на него локти поставить, лучше того мраморного острова у Ленки. Давай, утешь мужа!
— Толя, прекрати себя накручивать, — Марина набрала воды из фильтра, стараясь не смотреть на его перекошенное лицо. — Мы живем нормально. У нас есть крыша над головой, мы не голодаем. К чему эти сравнения? У каждого своя жизнь. Лена много работает, ей повезло с должностью…
— Повезло?! — Анатолий расхохотался, и этот смех был похож на кашель. Он налил себе еще, руки его подрагивали. — Ты правда такая наивная дура или притворяешься, чтобы меня не расстраивать? «Повезло с должностью»… Марина, очнись! Твоя сестра — тупая, как пробка. Она в школе дроби сложить не могла, а теперь руководит отделом? Ты веришь в сказки про карьерный рост честных тружеников?
Он подошел к ней вплотную, загнав в угол между холодильником и плитой. Его глаза, налитые кровью и злобой, буравили её лицо, ища хоть тень сомнения.
— Такие квартиры не покупают с зарплаты менеджера, Марина. Такие ремонты не делают на честные премии. Ты видела её начальника? Старый, жирный боров. Думаешь, он её за красивые отчеты держит? — Анатолий скривил губы в презрительной ухмылке. — Она же просто удобная подстилка. Или участвует в их серых схемах, подписывает то, что нормальный человек не подпишет, чтобы не сесть. А ты сидишь там, улыбаешься, нахваливаешь её шторы, пока она смеется над нами!
— Лена — честный человек! — Марина повысила голос, чувствуя, как внутри закипает обида за сестру. — Она пашет по двенадцать часов! Она английский учила ночами, она курсы заканчивала, пока ты пиво перед телевизором пил! Как ты смеешь так говорить? Ты ел её еду, пил её вино и улыбался ей в лицо, а теперь, за глаза, поливаешь грязью? Это низко, Толя.
Анатолий резко схватил её за плечо, пальцы больно впились в мягкую ткань блузки.
— Низко? — прошипел он ей в лицо, брызгая слюной. — Низко — это жить вот так, как мы! Низко — это считать копейки до аванса, пока твоя родная сестра покупает диван по цене моей машины! Ты защищаешь её? Серьезно? Вместо того чтобы поддержать мужа, который горбатится на заводе, ты выгораживаешь эту… эту тварь?
Он оттолкнул её, и Марина ударилась бедром о край столешницы. Боль была резкой, но она даже не вскрикнула. Она смотрела на мужа и видела перед собой совершенно незнакомого человека. Не того веселого парня, за которого выходила замуж, а злобного, завистливого карлика, которого душит чужой успех.
— Ты думаешь, она нас позвала, чтобы радостью поделиться? — Анатолий снова начал ходить по тесной кухне, задевая стулья. — Нет! Она позвала нас, чтобы унизить. Чтобы ткнуть меня носом: «Смотри, Толик, какой ты никчемный. Смотри, что я могу, а ты — нет». Она специально водила нас по комнатам, показывала эту гардеробную, этот вид из окна. Она наслаждалась! Она питалась моей завистью, как вампир!
— Это только в твоей голове, — тихо сказала Марина, потирая ушибленное место. — Лена любит нас. Она хотела разделить праздник с семьей.
— Семьей? — он резко остановился и посмотрел на Марину с таким презрением, словно она была грязным пятном на его ботинке. — Какая к черту семья? Если бы мы были семьей, она бы помогла нам! Она бы сказала: «Маринка, вы же в этой дыре мучаетесь, возьми пару миллионов, отдашь, когда сможешь». Но нет! Она купила себе унитаз с подогревом! А ты… ты просто удобная декорация для её триумфа. Бедная родственница, на фоне которой она выглядит королевой. И ты это хаваешь! Ты радуешься объедкам с её барского стола!
Анатолий схватил со стола вазочку с сушками — единственное украшение их кухни — и с размаху швырнул её в раковину. Керамика разлетелась с глухим треском, сушки рассыпались по грязной посуде.
— Я устал быть никем, Марина! — заорал он так, что задрожали стекла в старых рамах. — Я мужик! Я хочу уважения! А прихожу к твоей сестре и чувствую себя лакеем! И виновата в этом ты! Ты и твоя проклятая семейка, которая умеет только грести под себя!
Анатолий тяжело оперся обеими руками о стол, нависая над женой. Его лицо, искаженное гримасой, было так близко, что Марина могла разглядеть каждую пору на его покрасневшей коже и лопнувший капилляр в углу левого глаза. От него исходил тяжелый, кислый запах водки и нечищеных зубов, смешанный с дешевым одеколоном, которым он так обильно поливал себя перед выходом.
— Знаешь, в чем твоя проблема, Марина? — его голос стал тише, но от этого еще страшнее. Он звучал как скрежет металла по стеклу, проникая прямо в мозг. — Ты — бесхребетная. Ты позволяешь им вытирать об нас ноги. Ты думаешь, Ленка сама заработала на эти хоромы? Своим умишком? Не смеши меня.
Он резко оттолкнулся от стола и начал мерить шагами крошечную кухню: два шага от окна до двери, поворот, два шага обратно. Линолеум под его ногами жалобно скрипел, словно моля о пощаде.
— Я уверен, что твои родители ей помогли. Дали стартовый капитал, сунули конверт, продали какую-нибудь бабкину дачу, о которой мы не знали. А нам что? — он остановился и ткнул пальцем в грудь Марине. — Нам на свадьбу подарили комплект постельного белья и мультиварку! Какая щедрость! Одной дочери — всё, другой — шиш с маслом? Это, по-твоему, справедливость?
— Толя, ты бредишь, — Марина смотрела на него широко раскрытыми глазами, не узнавая человека, с которым прожила три года. — Родители живут на пенсию. Они ни копейки лишней не имеют. Лена помогала им ремонт делать в прошлом году, забыл? Это она им деньги дает, а не наоборот!
— Врут они всё! — рявкнул Анатолий, и слюна брызнула на скатерть. — Прибедняются! У таких тихушников всегда кубышка припрятана. Они просто тебя за дуру держат, а Ленку — за перспективный проект. Видят, что она пробивная, вот и вкладываются. А ты для них — так, отработанный материал.
Он снова налил себе водки, рука дрогнула, и прозрачная жидкость пролилась на стол. Анатолий даже не подумал вытереть лужу, просто размазал её ладонью.
— Значит так, — он выпил залпом, поморщился и с стуком поставил стакан. — Хватит играть в благородство. Завтра же поедешь к родителям. Прямо с утра. И не с пустыми разговорами о погоде, а с конкретным требованием.
— С каким требованием? — Марина почувствовала, как холодок пробежал по спине. Ей стало страшно не от его криков, а от того деловитого, циничного тона, с которым он начал раздавать указания.
— С таким! Скажешь им: «Мама, папа, мне надоело жить в клоповнике. Лене вы помогли, теперь моя очередь». Пусть продают гараж, пусть снимают свои гробовые со сберкнижки, мне плевать! Нам нужен первый взнос на ипотеку. Или пусть машину мне обновят. Я не собираюсь ездить на этом ведре, пока твоя сестра на такси бизнес-класса катается.
Марина смотрела на него и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Ей казалось, что кухня сжимается, стены давят на виски, а воздух становится вязким, как болото.
— Ты хочешь, чтобы я пошла к своим пожилым родителям и требовала у них деньги, которых у них нет? — медленно переспросила она. — Ты хочешь, чтобы я устроила истерику старикам из-за твоей зависти?
— Это не зависть! — заорал Анатолий, ударив кулаком по стене так, что посыпалась штукатурка. — Это восстановление справедливости! Почему я должен горбатиться за копейки, а кто-то живет припеваючи? Я, может, тоже талантливый! Мне просто старта не дали! Если бы у меня были их возможности, я бы уже давно директором сидел! А ты… ты должна быть на моей стороне! Ты жена или кто?
Он подошел к ней вплотную, схватил за плечи и начал трясти, заглядывая в глаза с безумной надеждой найти там понимание.
— Послушай меня, Марина. Ты пойдешь и выбьешь эти деньги. Надавишь на жалость, поплачешь, скажешь, что я тебя брошу, если мы не расширимся. Припугни их! Скажи, что внуков не увидят. Они старые, они испугаются одиночества. Раскошелятся как миленькие. Ленке жирно будет одной всё хапать. Пусть делятся!
Марина сбросила его руки. Ей стало невыносимо противно от его прикосновений. Этот человек, который сейчас стоял перед ней в растянутой домашней футболке, с бегающими глазками и потными ладонями, казался ей чудовищем. Не огромным и страшным, а мелким, липким и паразитирующим.
— Ты серьезно считаешь, что имеешь право считать чужие деньги? — тихо спросила она, и в её голосе зазвенели стальные нотки, которых Анатолий раньше никогда не слышал. — Ты, здоровый мужик, хочешь обобрать пенсионеров, чтобы купить себе машину получше? Вместо того чтобы поднять свою задницу и найти подработку? Вместо того чтобы учиться, как Лена?
— Не смей мне тыкать Ленкой! — взвизгнул он, и его лицо пошло красными пятнами. — Я работаю! Я устаю! А ты меня пилишь! Ты должна мне помогать, а не читать морали! Ты обязана обеспечить мужу достойный быт! Если твои родители не хотят по-хорошему, будет по-плохому. Я им такой скандал устрою, что они на коленях приползут с деньгами, лишь бы я заткнулся.
Он снова метнулся к окну, выглядывая в темный двор, словно там, в темноте, были спрятаны те самые сокровища, которые ему недодали.
— Ты пойдешь завтра, — он говорил это уже не как просьбу, а как приказ, не глядя на нее. — И без денег не возвращайся. Я не намерен больше жить в нищете из-за твоей гордости. Мы семья, и мы должны выгрызать свое место под солнцем. Если надо — по головам пойдем. Поняла меня?
В кухне повисла тяжелая, густая пауза. Слышно было только, как гудит старый холодильник и как тяжело дышит Анатолий, раздувая ноздри. Он ждал покорности. Он ждал, что она сейчас заплачет, согласится, начнет искать оправдания, но в итоге подчинится его воле, как делала это всегда, когда он начинал давить. Но Марина молчала. Она смотрела на него, и в её взгляде гасло что-то очень важное. Гасла жалость. Гасла привычка. Гасла надежда, что всё еще можно исправить.
Марина молча развернулась и вышла из кухни. Анатолий, приняв её молчание за знак согласия и покорности, самодовольно хмыкнул, опрокидывая в себя остатки водки. Он чувствовал себя победителем, полководцем, который только что разработал гениальный план захвата вражеской территории. Ему казалось, что он наконец-то проявил характер, показал, кто в доме хозяин, и теперь всё пойдет по его сценарию.
Он услышал, как в комнате скрипнула дверца старого платяного шкафа.
— Вот и умница, — крикнул он, не вставая со стула и ковыряя вилкой в банке с солеными огурцами. — Найди там что-нибудь поприличнее на завтра. К родителям надо идти при параде, чтобы видели: мы люди серьезные, но нуждающиеся. И не забудь про слезу! Пустишь слезу в нужный момент — и отец растает. Он у тебя мягкотелый, на это и будем бить.
Ответа не последовало. Только странные звуки: шорох ткани, звон металлической «молнии», глухой стук чего-то тяжелого об пол. Анатолий нахмурился. Что она там делает? Репетирует?
Он тяжело поднялся, пошатнувшись, и, задевая плечами косяки, побрел в комнату. То, что он увидел, заставило его застыть на пороге. На разобранном диване, где они спали, лежала раскрытая спортивная сумка. Марина быстро и методично, без суеты, скидывала в неё вещи: джинсы, пару свитеров, белье, документы из ящика стола. Её лицо было абсолютно спокойным, даже отрешенным, словно она собиралась не уходить от мужа, а просто паковала вещи для сдачи в химчистку.
— Э, ты чего удумала? — Анатолий глупо моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. — Куда собралась на ночь глядя? К мамочке побежала жаловаться? Репетиция отменяется, дура, мы завтра идем!
Марина не отреагировала. Она застегнула сумку, проверила телефон и взяла с полки зарядное устройство. В её движениях не было ни нервозности, ни истерики, только пугающая механическая точность.
— Я с кем разговариваю?! — Анатолий шагнул к ней, перегораживая путь к выходу. Его лицо снова налилось кровью, вены на шее вздулись. — Ты решила спектакль устроить? Думаешь, я за тобой бегать буду? На коленях ползать? Не на того напала!
Марина остановилась, перекинула ремень сумки через плечо и впервые за последние полчаса посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни страха, ни любви, ни даже ненависти. Там была пустота. Холодная, бездонная пустота, какая бывает в окнах заброшенных домов.
— Отойди, — тихо сказала она.
— А то что? — он издевательски усмехнулся, растопырив руки, упираясь в дверной проем. — Что ты сделаешь? Полицию вызовешь? Или сестре своей позвонишь, чтобы она тебя на «Мерседесе» забрала? Да кому ты нужна, кроме меня? Ты же ноль без палочки! Это я из тебя человека леплю, учу жизни, а ты нос воротишь!
Марина сделала шаг вперед, и в её глазах мелькнуло что-то такое, от чего Анатолий невольно отступил назад, в коридор. Это было презрение. Чистое, концентрированное, как кислота.
— На новоселье у сестры ты толкал тосты про успех, а сейчас орешь, что она «насосала» на квартиру в центре! Ты жалок в своей злобе! Вместо того чтобы заработать, ты считаешь деньги и успехи чужих людей! Нам с тобой больше не по пути! Прощай!
Она произнесла это буднично, как объявление остановки в метро. Без театральных пауз, без дрожи в голосе. Это спокойствие ударило по Анатолию сильнее любой истерики. Он понял, что его обычные методы — крик, запугивание, манипуляции — больше не работают. Кнопки сломались.
— Да вали! — заорал он ей вслед, когда она уже обувалась в прихожей. Злоба захлестнула его с новой силой, перемешиваясь с паническим страхом одиночества, который он тут же попытался заглушить агрессией. — Катись к черту! К своим богатеньким родственничкам! Посмотрим, как ты там запоешь через неделю! Приползешь ведь! Приползешь и будешь умолять, чтобы я тебя обратно пустил! А я подумаю! Я еще посмотрю на твоё поведение!
Марина накинула пальто, взяла ключи от квартиры, повертела их в руке секунду и положила на тумбочку. Рядом с мелочью, которую он так жадно пересчитывал в такси. Этот жест стал последней точкой.
— Ты слышишь меня?! — он брызгал слюной, стоя в дверях комнаты в одних трусах и растянутой майке. — Ты никто! Ты пустое место! Я на тебя лучшие годы потратил! Да я себе завтра же найду бабу в сто раз лучше! Моложе! Красивее! А ты сгниешь в одиночестве со своей завистью!
Марина открыла входную дверь. В лицо пахнуло холодным сквозняком и запахом табака с лестничной площадки. Она не обернулась. Не сказала последнего слова. Не хлопнула дверью.
Щелчок замка прозвучал сухо и окончательно, как выстрел с глушителем.
Анатолий остался стоять в полумраке коридора. Тишина, которая навалилась на квартиру, была оглушительной. Она давила на уши, заползала под кожу. Он метнулся к двери, хотел распахнуть её, догнать, наорать, ударить, сделать хоть что-то, чтобы вернуть ощущение контроля, но рука замерла в сантиметре от руки замерла в сантиметре от ручки. Он не нажал. Не рванул дверь на себя. Вместо этого он с размаху ударил ладонью по дермантиновой обивке, вымещая бессильную злобу на безмолвной преграде.
— Ну и вали! — заорал он, прижавшись лбом к холодному металлу косяка, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. — Слышишь? Катись колбасой! Чтобы духу твоего здесь не было! Думаешь, я пропаду? Да я расцвету! Я баб сюда водить буду пачками! Молодых, веселых! Не таких унылых куриц, как ты!
За дверью было тихо. Ни звука удаляющихся шагов, ни всхлипов, ни шума лифта. Эта тишина пугала больше, чем любой скандал. Она означала, что Марина ушла не чтобы проучить его, а чтобы не вернуться. Но признаться себе в этом — значило расписаться в собственном поражении, а Анатолий не умел проигрывать.
Он отлип от двери и, шатаясь, побрел обратно на кухню. Ноги заплетались, в голове шумело, словно там поселился рой разъяренных пчел. Квартира вдруг показалась ему огромной и пустой, как заброшенный ангар. Вещи, которые еще час назад раздражали его своей убогостью, теперь смотрели на него с немым укором.
— Ничего, — пробормотал он, падая на табуретку, которая жалобно скрипнула под его весом. — Ничего. Перебесится. Куда она денется? Кому она нужна в тридцать лет с прицепом из комплексов?
Анатолий потянулся к бутылке, но та была пуста. Он с ненавистью швырнул её в мусорное ведро, но промахнулся, и стекло со звоном покатилось по полу, ударившись о плинтус.
— Это всё Ленка, — прошипел он, глядя в темное окно, где отражалась его собственная перекошенная физиономия. — Змея подколодная. Это она ей мозги промыла. «Бросай его, он тебя недостоин, посмотри, как я живу». Конечно! Легко быть доброй за чужой счет. Легко учить жизни, когда у тебя полы с подогревом.
Он встал и начал рыться в кухонных шкафчиках, с грохотом переставляя банки с крупами и специями. Ему нужно было выпить. Хоть что-нибудь. Чтобы заглушить этот противный, липкий страх, который поднимался из желудка к горлу. Страх, что он остался один на один со своей злобой в этих четырех стенах.
Наконец, в глубине полки, за пачкой старого чая, он нашел начатую бутылку дешевого коньяка, которую прятал от Марины еще с Нового года.
— Ага! — торжествующе воскликнул он, срывая пробку зубами. — Нашелся, родимый! Вот сейчас мы и отпразднуем. Отпразднуем освобождение! Свободу от нытья, от упреков, от этих взглядов постных!
Он пил прямо из горла, захлебываясь, чувствуя, как огненная жидкость обжигает пищевод. Ему хотелось стереть из памяти этот вечер, этот унизительный визит, этот взгляд жены, полный холодного презрения.
— Я еще поднимусь, — говорил он пустоте, размахивая бутылкой, как скипетром. — Вы все еще локти кусать будете. И ты, Марина, и сестрица твоя расфуфыренная. Я бизнес открою. Я машину куплю — джип, огромный, черный! Буду проезжать мимо, грязью вас обдавать, а вы будете смотреть и плакать: «Ах, какого мужика мы потеряли!».
Анатолий прошел в комнату и рухнул на диван, не раздеваясь. Он включил телевизор на полную громкость, чтобы перебить звон в ушах. На экране мелькали какие-то лица, кто-то смеялся, кто-то плакал, но он не вникал в суть. Ему нужен был фон. Ему нужно было ощущение жизни, которой в этой квартире больше не было.
Взгляд его упал на тумбочку, где лежали ключи, оставленные Мариной. Связка с брелоком в виде плюшевого мишки — глупый подарок, который он сделал ей на первом свидании. Мишка был потертым, с оторванным ухом.
— Предательница, — прошептал Анатолий, и по щеке поползла пьяная, злая слеза. — Я же для нас старался. Я же хотел, как лучше. Чтобы у нас всё было. А ты… ты просто неблагодарная.
Ему вдруг стало невыносимо жалко себя. Он, такой талантливый, такой непризнанный, сидит здесь, в этих обшарпанных стенах, а мир вокруг несправедлив и жесток. Почему у одних всё получается легко, а он должен выгрызать каждый рубль? Почему Ленке достаются квартиры и машины, а ему — только долги и упреки?
— Алиса, выключи свет! — крикнул он в темноту, подражая тону свояченицы, и истерично рассмеялся.
Никто не ответил. Свет продолжал гореть, безжалостно освещая пятно на потолке, старый ковер на стене и разбросанные носки. Никакой «умный дом» не пришел ему на помощь.
Анатолий с трудом дотянулся до выключателя торшера, дернул за шнурок, и комната погрузилась в полумрак. Лишь свет от телевизора плясал на стенах синими бликами. Он свернулся калачиком, поджав колени к груди, как обиженный ребенок, и закрыл глаза.
— Вернешься, — пробормотал он, уже проваливаясь в тяжелый, алкогольный сон. — Никуда не денешься. Деньги закончатся — приползешь. А я подумаю… Я еще подумаю, пускать тебя или нет…
Во сне ему снилось, что он стоит на балконе тридцатого этажа, а под ним расстилается город, сверкающий огнями. Он держит в руках бокал дорогого вина, и ветер треплет его волосы. Но стоит ему сделать шаг назад, в теплую, богатую квартиру, как он упирается спиной в холодную, липкую стену своего подъезда, пахнущую кошачьей мочой. И смех Лены, звенящий, как хрусталь, эхом разносится по бетонному колодцу, превращаясь в вой сирены за окном.
Ключи с одноухим медведем так и остались лежать на тумбочке, холодные и ненужные, как символ окончательной точки в истории, которую Анатолий так и не сумел переписать набело…
