Кошки, когда им худо, орут. Это Тоня знала твёрдо: сорок лет в Лужках прожила, всякого нагляделась. Весной коты под окнами такие концерты дают, что хоть уши затыкай. А тут стоял мороз, и вокруг было так тихо, будто кто-то накрыл посёлок стеклянным колпаком.
На аптечном градуснике, мимо которого она шла на работу, красным светилось: минус тридцать семь. Лужки спали, только из труб столбами лез дым, прямой и белый, как свечки. Снег под валенками не хрустел, а визжал.
Пять сорок утра. До почты ещё двести шагов.
И тут она заметила у подножия забора, у самого элеватора, серый ком. Сперва подумала: тряпка. Или шапка чья-то слетела. Подошла ближе и поняла, что у тряпки есть уши.
– Господи, – сказала Тоня вслух. – Ты чего это тут?
Кошка лежала на боку, поджав под себя все четыре лапы, и не шевелилась. Шерсть на ней стояла колом, в ледяных сосульках. Вокруг неё на асфальте блестела наледь, кто-то днём пролил воду, и за ночь она схватилась зеркалом. Задние лапы так и вмёрзли в эту корку.
Тоня опустилась на колени. Пальцы в варежках не слушались. Она стянула одну варежку и тронула кошачий бок. Холодный, как камень с реки. Но под рукой что-то дрогнуло, едва-едва, будто далёкая птичка в кулаке.
– Жива, – выдохнула Тоня. – Ах ты ж, горе моё. Живая.
Кошка приоткрыла глаза. Жёлтые, мутные, а в них такая усталость, что у Тони сжалось в груди.
Мяукнуть она не смогла. Просто смотрела.
Чай из термоса
Термос у Тони был старый, ещё Пашин, с вмятиной на боку. Она всегда брала на работу горячий чай с чабрецом: на почте по утрам сквозняк, а печь топят только к девяти.
Она отвинтила крышку, налила в неё дымящийся чай и, держа руку над наледью, стала лить по капле. Лёд парил и таял неохотно, с недовольным шипением. Кошка вздрагивала от каждой горячей капли.
– Терпи, милая. Терпи. Сейчас, сейчас.
Минут десять так возилась. Руки у неё закоченели, колени промёрзли насквозь, а чай в термосе кончился. Но лапы наконец отстали. Тоня расстегнула телогрейку, прямо на ватник положила кошку и застегнулась так, что та оказалась у неё под самым сердцем.
Кошка была лёгкая. Пугающе лёгкая, как пустая корзина. Тоня чувствовала сквозь рубаху её рёбра, острые, будто спички.
К почте она не пошла. Развернулась и зашагала через весь посёлок к дому Игоря Палыча Зуева, единственного в Лужках ветеринара, который держал при своей избе маленькую лечебницу. Шла быстро, почти бежала, придерживая рукой тёплый комок у груди.
– Только не умирай, – бормотала она на ходу. – Слышишь? Не вздумай. Я тебя не для того подняла.
Игорь Палыч не обещает
Зуев открыл не сразу. Вышел в тулупе, в подштанниках, всклокоченный, с недовольным лицом человека, которого подняли из тёплой постели.
– Тоня? Ты в своём уме? Шесть утра!
– Игорь Палыч, она замёрзла.
Он глянул на то, что Тоня достала из-за пазухи, и недовольство с его лица смыло. Он молча отступил, пропуская её в сени.
В лечебнице пахло лекарствами и мокрой псиной. Зуев включил обогреватель, постелил на стол клеёнку, и они вдвоём положили кошку, как кладут больного. Он приложил к ней трубку, подержал, нахмурился. Потом вставил в ухо градусник, посмотрел на него и тихо присвистнул.
– Тридцать один и восемь.
– Это много?
– Это мало, Тонь. Очень мало. У них нормальная тридцать восемь. Ещё чуть, и сердце бы встало.
Он засуетился: грелки, капельница, тёплый раствор. Тоня стояла рядом и не знала, куда деть руки. Подала то, что просили, подержала, где велели. Зуев работал молча, быстро. Потом выпрямился, потёр поясницу.
– Ухи, считай, пропали. Видишь, чёрные? Омертвеют. Подушечки на лапах, может, сойдут. А там как повезёт. Если сердце выдержит, будет жить. Не выдержит – не жилица.
– Жилица, – сказала Тоня.
– Тонь, не обещаю.
– А я и не прошу обещать. Я говорю: жилица. Она так на меня глядела.
Игорь Палыч посмотрел на неё поверх очков. Он знал Тоню сорок лет, знал и Пашу, и как он умирал. Знал, что с тех пор в её доме по вечерам горит одна лампочка.
– Ладно, – сказал он мягче. – Пусть остаётся. Посмотрим. А ты иди на работу, опоздаешь.
– Я уже опоздала.
– Тем более иди. Вечером придёшь.
Тоня ушла. На почте Зоя Ильинична, заведующая, оглядела её с ног до головы и ничего не сказала. Только молча налила чаю из своего чайника и придвинула блюдце с печеньем.
Три ночи на табуретке
Три вечера подряд Тоня приходила к Зуеву сразу после работы. Садилась на табуретку у клетки и сидела до темноты.
Кошка лежала на тёплой грелке, укрытая старым байковым одеялом. Из лапы торчала иголка капельницы. Дышала она часто, мелко, словно торопилась куда-то. Уши почернели по краям, и Зуев, глянув, только покачал головой.
– Что говоришь с ней? – спросил он однажды, застав Тоню за разговором.
– Да так. Про всякое.
– Она ж не понимает.
– А мне понимать не надо. Мне надо, чтоб она слышала, что тут кто-то есть.
Говорила Тоня тихо, почти шёпотом. Про погоду. Про Зою Ильиничну, которая опять жалуется на давление. Про то, что в магазин завезли хорошую гречку, но она не взяла, потому что готовить на одну не хочется. Про Пашу тоже говорила. Давно ни с кем про него не говорила, а тут будто плотину прорвало.
– Он у меня был тихий. Лет сорок вместе прожили, а я его голос на пальцах пересчитаю, сколько раз он повышал. И ушёл тихо. Лёг после обеда и не встал. Я пришла с огорода, а он лежит и улыбается. Вот так.
Кошка слушала. Только однажды дёрнула ухом, обожжённым морозом, и Тоня подумала, что это, наверное, просто мышца подскочила. Но на сердце всё равно стало теплее.
На третий день Тоня задремала прямо на табуретке, уронив голову на край стола. Проснулась от тихого, сиплого звука. Кошка смотрела на неё, приподняв голову, и впервые подала голос. Тонкий, хриплый, как заржавленная петля.
– Мя-я.
– Ох ты, – Тоня вскочила. – Игорь Палыч! Игорь Палыч, она кричит!
Зуев прибежал в одних носках. Осмотрел, ощупал и вдруг заулыбался так, как Тоня не видела за много лет.
– Выкарабкалась, зараза. Слышишь, Тонь? Выкарабкалась!
Кошка в тот же день съела полблюдца варёной курицы. Ела медленно, с передышками, зато до последней крошки.
Морозка
Домой Тоня принесла её в плетёной корзине, выстланной Пашиным старым шарфом. Игорь Палыч напутствовал так: тепло, покой, кормить понемногу, лапы мазать вот этим, а ухи не трогать. Когда отвалятся, тогда отвалятся.
Дом встретил их настороженной тишиной. Тоня поставила корзину на кухне возле печки и растерянно оглядела свои владения: чисто, прибрано, а как-то пусто.
Кошка выбралась из корзины, прошлась по половику, шатаясь, как пьяная. Обнюхала порог, угол, ножку стола. Потом подошла к Пашиному стулу и села. Просто села, обвив лапы хвостом, и стала смотреть на Тоню.
– Ну что, – сказала Тоня. – Звать-то тебя как? Ты, поди, и не помнишь.
Кошка промолчала. Была она серая, плотная, с белой манишкой на груди и такими пушистыми щеками, что казалась круглее, чем есть. Если разглядеть как следует, то и красавица, только отощавшая. Тоня подумала немного.
– Морозка. Мороз тебя принёс, мороз и звать. Согласна?
Кошка зевнула, показав розовую пасть.
– Ну и ладно.
Так они и зажили.
Вечером позвонила дочь Светка из Тюмени. Звонила она по воскресеньям, а тут будний день, и Тоня сразу напряглась.
– Мам, у тебя всё нормально?
– Нормально. Кошку вот нашла.
– Мам, ну зачем тебе? Ты же одна, здоровье не молодое. А если она болеет? Если блохи? Мам, ты возраст свой помнишь?
– Помню, Света. Пятьдесят восемь.
– Вот именно. Лучше бы к нам приехала погостить, а то сидишь там в своих Лужках…
– Света, – ровно сказала Тоня, – мне не нужно, чтоб за меня решали. Я эту кошку из льда выколупывала. Она моя.
В трубке замолчали. Потом Светка вздохнула:
– Ладно, мам. Не сердись. Просто волнуюсь.
– Знаю.
Положив трубку, Тоня подумала, что слово «моя» вырвалось само, как лёгкий вздох. И что оно, это слово, почему-то не пугает.
Ухо отвалилось, а характер остался
К концу второй недели у Морозки отпали кончики ушей. Тоня ожидала слёз и трагедии, а получила кошку с таким независимым видом, будто так и было задумано. Ухо стало аккуратное, с обрезанным краем, и от этого она сделалась похожа на старого боцмана.
Нрав у неё проявился во всей красе. Выяснилось, что Морозка:
воровка (унесла со стола кусок колбасы, пока Тоня отвернулась на секунду);
властолюбица (устроилась на Пашиной подушке и никому её не уступала);
разговорчивая особа (по утрам требовала завтрак долгим, негодующим «мррряу»);
чистюля (по три часа вылизывала шерсть, и та лоснилась, как лисья шуба).
Баба Нюра, соседка, зашла как-то с банкой огурцов и застала их за завтраком: Тоня за столом, кошка на соседнем стуле, обе сидят и друг на друга смотрят.
– Ты гляди, – всплеснула руками Нюра. – Как кума с кумой. Тонь, ты же и сама повеселела. Лицо у тебя другое.
– Какое другое?
– Живое. А то ходила, как пустой кисель.
Тоня хотела обидеться, но не вышло, потому что правда.
Только одно её тревожило. Каждый вечер, когда за окном темнело, Морозка шла в сени и садилась у входной двери. Садилась прямо, неподвижно, лицом к щели под порогом. И сидела так подолгу, иногда по часу, словно ждала, что дверь вот-вот откроется.
Один раз Тоня не выдержала.
– Ты куда собралась, а? Тебе тут плохо?
Кошка повернула голову, поглядела на неё долгим жёлтым взглядом и тихо, жалобно мяукнула.
Тоня присела рядом на корточки. Погладила её по тёплой спинке.
– Нет, не плохо, – сказала она сама себе. – Не плохо. Это другое.
И поняла, что боится того, что поняла.
Чип под кожей
В середине февраля Игорь Палыч позвал Тоню на повторный осмотр. Кошка поправилась, шерсть налилась блеском, остатки обмороженной кожи на лапах зарубцевались. Он пощупал её со всех сторон, поцокал языком и сказал:
– Ну, красавица. Хоть на выставку. Ты, Тонь, молодец. Я такого результата не ждал.
– Это она молодец.
– Обе молодцы. Слушай, а я ведь так и не проверил на чип. Забыл в суматохе. Сейчас гляну.
Он достал из ящика маленький прибор, похожий на пульт от телевизора, и провёл им вдоль кошачьей холки. Прибор пискнул, высветил на экране ряд цифр.
Зуев замер. Потом медленно положил прибор на стол.
– Тонь, – сказал он негромко. – У неё чип.
Тоня почувствовала, как внутри что-то мягко, но чувствительно оборвалось.
– Что это значит?
– Значит, у неё был хозяин. Или есть. Чипируют, когда за животное отвечают. Тут и номер, и клиника, где ставили. Верхнереченск, триста километров отсюда.
– Далеко.
– Далеко. – Он потёр переносицу. – Как она сюда добралась, ума не приложу. Может, в машину залезла. Дальнобойщики у нас ходят.
Тоня молчала. В кабинете было тихо, только тикали старые часы на стене.
– Игорь Палыч, – наконец сказала она. – А можно подождать с звонком? Хоть недельку.
Он посмотрел на неё долго и очень по-доброму.
– Тонь, я тебя понимаю. Честно. Но если у неё хозяин, он, может, каждый день по ней ревёт.
– А может, и нет. Может, выбросил.
– Может. А может, и ищет.
– Подождите, – повторила Тоня. – Дня три. Ну пожалуйста.
Зуев вздохнул.
– Три дня. Больше не могу. Это, Тонь, не моё дело, а закон.
Три дня совести
Эти три дня тянулись, как резина.
Тоня ходила по дому и всё делала не так: разбила чашку, пересолила суп, забыла ключи в двери. Морозка наблюдала за ней со своего места на подушке, и в её взгляде Тоне чудился вопрос.
На второй вечер пришла баба Нюра. Принесла блины, села за стол, разглядывала Тоню, как врач перед диагнозом.
– Ну, что у тебя?
– Ничего.
– Тонька, я тебя с пелёнок знаю. Говори.
И Тоня, сама того не желая, выложила всё: и про чип, и про триста километров, и про то, что три дня просила у Зуева.
Нюра слушала, не перебивая. Потом отодвинула тарелку.
– Ты вот что, – сказала она. – Ты сама себе, поди, всё уже ответила.
– Нюра, я привыкла к ней.
– Конечно, привыкла.
– Она мне как… как будто Паша прислал.
– Может, и прислал. Да только прислал не насовсем, а на подержать. Чужое, Тонь, греет, пока не обожжёт. Ты же сама понимаешь. Представь, у тебя Светка пропала, а какая-нибудь добрая тётка нашла и давай: «Ой, привыкла, не отдам». Каково?
Тоня закрыла лицо руками.
– Не могу я, Нюра. Не могу.
– А ты через «не могу». Всё равно придётся. Не позвонишь ты – так совесть тебя по ночам будет грызть, а кошка эта при тебе жить не сможет, пока ты мучаешься. Они, Тонь, нутром чуют.
Нюра ушла. Тоня долго сидела за столом, пока в окнах не стемнело. Потом встала, надела очки и взяла телефон.
– Игорь Палыч, – сказала она, когда он снял трубку. – Звоните. Я не против.
– Тонь…
– Звоните, пока я не передумала.
Звонок из чужого города
Через сутки позвонил сам Зуев, и голос у него был странный, сдавленный.
– Тонь. Хозяйка нашлась.
– Кто?
– Ольга Ветрова. Администратор клиники в Верхнереченске сразу вспомнила: Серафима, серая, чип ставили в декабре два года назад. Хозяйка уже сто раз звонила, плакала, объявления клеила. Три месяца искала. Номер у неё сменился, поэтому я не мог дозвониться, но в клинике записали второй, и я дозвонился.
– И что она?
– Тонь, она в трубку закричала так, что я телефон от уха отдёрнул. Приедет. Завтра, с ребёнком.
– С каким ребёнком?
– У неё сын, шесть лет. Она сказала, что он с ноября не разговаривает. Вообще ни слова. Врачи говорят, шок. Он с кошкой вырос, и когда она пропала…
Тоня опустилась на табурет. Морозка, или Серафима, как оказалось, вспрыгнула к ней на колени, потёрлась ухом о подбородок и замурлыкала.
– Тонь, ты слышишь меня?
– Слышу.
– Ты молодец. Знаешь, какая ты молодец?
– Знаю, – еле слышно ответила Тоня. – Только мне сейчас от этого не легче.
Ольга перезвонила через час. Тоня почти не разобрала слов: женщина рыдала, перебивала сама себя, благодарила, спрашивала, как кошка, не больно ли ей, не голодна ли.
Рассказывала, что в ноябре они переезжали из Верхнереченска к её сестре, что на заправке Серафима выскочила из машины, пока Ольга расплачивалась, и юркнула под фуру. Фура уехала. Ольга ходила вокруг заправки до ночи, потом ездила снова и снова, расклеила пятьсот листовок.
– Я думала, она замёрзла, – всхлипывала Ольга. – Я каждую ночь думала, что она где-то лежит… А Ванечка сидит у окна и молчит…
– Приезжайте, – сказала Тоня. – Я вас жду.
Дорога по снегу
Они приехали в воскресенье утром, на автобусе, потом ещё три километра на попутной машине. Тоня встречала их на крыльце в своём лучшем платке, с трясущимися руками.
К тому времени на улице потеплело до минус пятнадцати, и посёлок стоял в мягком иней-пуху, сверкающем под низким солнцем. Тоня с вечера прибралась, натопила печь, напекла оладий. Руки сами тянулись делать что-то, потому что стоять просто так было невозможно.
Кошку она с утра вымыла тёплой тряпочкой, расчесала. Морозка, нехотя вытерпев процедуру, ушла под стол и сидела там, глядя на дверь немигающими глазами.
– Ты чуешь, да? – шепнула Тоня. – Всё ты чуешь.
У калитки хлопнула дверца машины. Тоня отступила в сени и вдруг поняла, что не хочет открывать. Хочется закрыть щеколду и притвориться, что дома никого нет.
Но дверь уже скрипнула сама.
Вошла женщина лет тридцати, худая, бледная, в вязаной шапке и тёмном пуховике. Глаза у неё были красные, опухшие. За руку она держала мальчика в синей куртке, очень серьёзного, с глазами такой глубины, что у Тони сжалось сердце. Он не плакал. Он смотрел перед собой пристально, молча, как смотрят те, кто разучился ждать.
– Здравствуйте, – сказала женщина. – Я Ольга. А это Ваня.
– Проходите, – выдохнула Тоня. – Раздевайтесь. Чай стоит.
Никто не двинулся. Они так и остались стоять у порога в расстёгнутых куртках, и Ольга шарила глазами по комнате, по полу, по лавке.
– Где она? – спросила она одними губами.
Не поверила своим глазам
Морозка вышла из-под стола сама.
Медленно, степенно, будто знала, что на неё смотрят. Серая, пушистая, гладкая, с белой манишкой. Она остановилась посреди кухни и повернула голову к дверям.
Ольга ахнула и прижала обе ладони ко рту.
– Это… Нет. Это не может быть она.
– Она, – тихо сказала Тоня.
– Она была… Господи, она была другая! Она такая тощая была, мы её когда подобрали в приюте, она была как скелет, а потом мы откормили, но не так…
Ольга шагнула вперёд, опустилась на колени.
– Сима? Симочка?
Кошка прищурилась. Потом ушла чуть вбок, обошла Ольгу кругом, обнюхала её руку. И Тоня увидела, как та узнаёт: по запаху, по тембру, по теплу ладони. Узнаёт и отзывается.
– Мррр, – сказала Серафима. Тихо, коротко, с укором.
– Прости, – шептала Ольга, захлёбываясь. – Прости меня, милая, прости…
Тоня отвернулась. Достала из шкафа чашки, поставила их на стол, потом убрала, потом поставила снова. Ей казалось невежливым смотреть.
И тут она услышала.
Не плач, не крик. Совсем тихо, почти шёпотом, но так отчётливо, что в сенях замолчали часы.
– Симка.
Тоня обернулась. Мальчик стоял у порога, всё в той же синей куртке, сжимая пальцами застёжку. Губы у него дрожали. Он смотрел на кошку.
– Симка, – повторил он громче. Голос у него был хриплый, слабый.
Ольга замерла, не оборачиваясь. Плечи у неё затряслись.
Кошка встала. Подошла к мальчику, села у его ног.
Ваня опустился на пол и обнял её обеими руками. Прижался лицом к серому боку.
– Симка, – всхлипывал он. – Ты где была? Я тебя ждал. Я каждый день ждал. Я думал, ты не вернёшься. Мама сказала, ты вернёшься, а я не верил…
Он говорил и говорил, сбивчиво, шёпотом, с детскими слезами и с тем лихорадочным потоком слов, которые копились три месяца. Ольга сидела на полу рядом, обняв обоих, и повторяла одно:
– Ванечка. Родной мой. Ты говоришь. Ты говоришь…
А Тоня стояла у печи, держа в руках полотенце, и не могла вытереть лицо, потому что слёзы текли без остановки.
Чужое, которое стало родным
Потом они пили чай. Ваня сидел у Тони на лавке, прижав к груди кошку, и рассказывал, какой у него дома остался конструктор и как Сима любила спать в коробке из-под него. Говорил так много, что Ольга только качала головой, не веря.
– Ему врачи сказали, это может навсегда, – шептала она Тоне на кухне, пока дети с кошкой возились в комнате. – Что у него закрытие. Что надо долго лечить. А он… Тоня, вы понимаете, что вы сделали?
– Я ничего не делала. Я просто шла на работу.
– Вы спасли её. Вы выходили. Вы мне позвонили.
– Позвонила, потому что не могла иначе.
Ольга достала из сумки конверт, толстый, с деньгами.
– Возьмите. Пожалуйста. Это за лечение, за корм, за всё.
Тоня отодвинула конверт.
– Нет.
– Но…
– Оленька, – сказала Тоня неожиданно для себя, ласково, по-матерински. – Спрячь. Ты видела, как он сегодня заговорил? Мне больше ничего не надо.
Ольга опустила глаза. Потом обняла Тоню, крепко, по-детски цепляясь за её плечи.
– Теперь вы не чужая нам, – сказала она. – Слышите? Вы нам совсем не чужая.
Они уехали вечером. Корзину с кошкой Ваня нёс сам, не давая никому. На пороге обернулся и вдруг спросил:
– Баба Тоня, а можно мы приедем?
Тоня присела, чтоб оказаться вровень с его лицом.
– Можно.
– И Симка тоже?
– И Симка, конечно.
– А ты не будешь без неё скучать?
Тоня помолчала.
– Буду, – честно сказала она. – Но я ведь знаю, где она. И знаю, что ей хорошо. Это, Ванюш, совсем другая скука. Её терпеть можно.
Он кивнул серьёзно, по-взрослому. Потом вдруг подался вперёд и обнял её за шею.
Машина тронулась. Тоня долго стояла на крыльце, пока красные огоньки не растворились в сумерках.
Пустая подушка
Ночью было тяжело.
Тоня лежала на кровати, глядя в потолок. На Пашиной подушке никто не сопел, никто не топтался когтями по одеялу, и в тишине опять слышно было, как тикают часы в соседней комнате.
Она встала, прошла на кухню, поставила чайник. Присела за стол. Рядом с Пашиным стулом на половике лежала забытая шерстинка, серая, тонкая, и Тоня долго рассматривала её, будто боялась дунуть.
– Ну что, Паша, – сказала она вслух. – Видишь, как оно вышло. Приютила, выходила, а отдала.
В комнате ничего не ответило. Только чайник тихо зашумел.
– Я правильно сделала?
Ей показалось, что где-то в углу, за печкой, кто-то спокойно вздохнул. Может, это был ветер, а может, дом просто оседал на морозе, как оседает каждый старый дом. Но Тоне вдруг стало легче, и она подумала, что Паша, наверное, сказал бы: «Правильно, Тонь. Только не плачь».
Она налила чаю и посидела до утра.
А утром проснулась от стука. Баба Нюра колотила в окно.
– Тонька! Открывай! Я тебе кое-что принесла!
Тоня вышла в одной кофте. На крыльце стояла Нюра, румяная с мороза, и держала в руках картонную коробку.
– Что это?
– Не знаю. Сама глянь.
Из коробки донёсся тонкий, обиженный писк. Тоня заглянула, и сердце у неё ухнуло. На подстилке из старой кофты сидел крошечный котёнок, чёрный, как печная сажа, с огромными глазами и торчащим вверх хвостом-палочкой.
– Откуда?
– Лидка из третьего дома окотилась, у неё пять штук, а куда ей столько? Я думаю, дай Тоньке отнесу. Тебе одной скучно. Хоть какое-то дело.
– Нюра, – растерянно сказала Тоня. – Я не… Я ещё не…
– Ты не торопись, – мягко ответила Нюра. – Пусть пока живёт, а там сама решишь. Живое к живому тянется.
Котёнок вылез из коробки, нетвёрдо шагнул по половику и ткнулся мордочкой Тоне в тапок.
Она подняла его на ладонь. Он был невесомый, горячий, и сердце у него колотилось часто-часто.
– Ну здравствуй, – сказала Тоня. – Как звать-то тебя?
Котёнок чихнул.
– Чихун, значит.
Письмо с цветными буквами
В марте пришла посылка. Тоня вскрыла её на почте, не дожидаясь вечера, прямо за стойкой, под любопытным взглядом Зои Ильиничны.
Внутри лежала коробка шоколада, вязаные носки, баночка домашнего варенья и самодельная открытка. На открытке красками, ярко, размашисто, были нарисованы три фигурки: большая, поменьше и совсем маленькая. А рядом кошка с одним ухом покороче.
Внизу корявыми, расползающимися буквами была выведена подпись:
«Баба Тоня мы тебя любим. Ваня и Симка».
Ниже приписка рукой Ольги: «Он каждый день про вас спрашивает. Говорит уже без остановки, мы его еле затыкаем. Врач сказала, это чудо. Я говорю: это Антонина Сергеевна».
Тоня прочла, положила открытку на стойку и долго стояла, глядя на неё.
– Что там? – осторожно спросила Зоя Ильинична.
– Да так, – ответила Тоня. – От моих весточка.
– Каких твои?
– Ну, моих. Те, которых нет, а есть.
Зоя Ильинична хотела что-то сказать, но передумала, сняла очки и протёрла их краем платка. Больше они не разговаривали.
Вечером Тоня позвонила дочери.
– Света, – сказала она. – Ты приедешь летом?
– Мам? – растерялась та. – Ты же всегда говорила, что я только по праздникам вспоминаю.
– Говорила. А теперь хочу, чтоб ты приезжала не только по праздникам. У меня тут будут гости. Мальчик один, Ванюша. С мамой. Хочу вас познакомить.
– Мам, у тебя всё нормально?
– Нормально, – улыбнулась Тоня. – Даже лучше, чем нормально.
Лето в Лужках
В июне, когда на огородах закудрявилась картошка, а над рекой по утрам вставал парной туман, к Тониной калитке подкатило такси.
Первым выскочил Ваня, загорелый, вытянувшийся, в сандалиях на босу ногу. За ним, с переноской в руках, вышла Ольга. А на заднем сиденье сидела, высунув голову в окно, Серафима, уже совсем не та худая бедолага, а солидная, раздобревшая дама с одним укороченным ухом.
– Баба Тоня! – закричал Ваня, вприпрыжку несясь по дорожке.
Тоня поймала его на лету и прижала к себе. От него пахло дорогой, леденцами и чем-то детским, тёплым. Она закрыла глаза, потому что стыдилась слёз, но Ваня всё равно заметил.
– Ты чего плачешь?
– Соринка попала.
– Огромная?
– Огромная.
– Ну, тогда ладно, – рассудил он по-взрослому. – Мне папа говорил, у мужчин тоже бывают соринки. А у женщин, наверное, ещё больше.
Тоня рассмеялась. Ольга, подходя, тоже улыбалась, и в глазах у неё стояло такое тихое, глубокое счастье, что Тоня отвела взгляд, не в силах выдержать.
А из дома выкатился чёрный комок и, ковыляя на кривых лапках, подскочил к Серафиме. Остановился, раздул хвост, зашипел. Кошка опустила на него взгляд, подумала и вдруг ласково, по-матерински лизнула его в макушку.
– Ничего себе, – ахнула Ольга. – Они подружились?
– Он, поди, и не знает, что она его вдвое старше, – засмеялась Тоня. – Чихун зовут. Чёрный, как ворон. А как поживает моя Морозка?
– Она не Морозка, – запальчиво объявил Ваня. – Она Серафима.
– И Морозка тоже, – мягко сказала Тоня. – Мороз её принёс, мороз и назвал. У кошек, Ванюш, бывает по два имени.
В тот вечер они сидели на крыльце вчетвером, если считать кошек, то вшестером: Тоня, Ольга и Ваня, который уснул, привалившись головой к бабушкину колену. На коленях у него спала Серафима, а на перилах, не дотягиваясь до неё хвостом, сопел чёрный Чихун.
Где-то далеко, за околицей, залаяла собака, прогудел вечерний автобус. Из соседского двора донёсся голос бабы Нюры, зовущей кур. Жизнь шла своим чередом, обычная, негромкая, и в ней, как в чистой воде, отражалось всё, что стоило сберечь.













